Проблемы поэтики литературы Сибири XIX - начала XX веков: Особенности становления и развития региональной литературной традиции

Тип работы:
Диссертация
Предмет:
Русская литература
Страниц:
343
Узнать стоимость новой

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Активно развивающаяся с 80-х гг. XX в. традиция исследований & laquo-локальных»- текстов русской литературы, связанная с рецепцией философско-эстетического наследия М. М. Бахтина (в частности, его идей о хронотопе), а также с развитием представлений о семиотике пространства и включающая в себя целый ряд работ о & laquo-петербургском»-, & laquo-московском»-, & laquo-пермском»-, & laquo-усадебном»-, в последнее время & laquo-сибирском»- текстах национальной словесности, стремится, главным образом, к реконструкции семантических параметров того или иного исторически отмеченного территориального мира, образ которого воссоздается в произведениях русской литературы. При этом изучение литературной работы, ведущейся интеллигентским сообществом внутри данного региона, и вообще придание этой деятельности качества самостоятельного предмета исследования продолжает оставаться в нашей филологической науке редким явлением. Исключение составляет, пожалуй, только Сибирь — крупнейший регион России и одновременно наиболее удаленный от ее историко-географического центра. Вероятно, поэтому тенденция признавать некоторые особенные черты сибирской литературной традиции проявилась еще в 30-е гг. XIX в. (книга Генриха Кенига & laquo-Литературные картины России& raquo-, 1837 г.). В начале XX в. самобытность сибирской региональной словесности, в первую очередь благодаря классическим работам М. К. Азадовского, стала более известной и понятной. Вместе с тем систематически проводящиеся с 10-х годов XX в. исследования русской литературы Сибири (от средневековых летописей, посвященных походу Ермака, до литературно-критической деятельности областников XIX — начала XX вв.), как правило, выполнены в источниковедческом и историко-литературном ключе. Обращение к проблемам поэтики областной литературы Сибири встречается значительно реже и связано, главным образом, с анализом конкретных произведений.

Актуальность данной работы определяется возросшим интересом современного литературоведения к геокультурологическим аспектам истории национальной словесности, проблемам поэтики и семиотики локального текста. В диссертации литература края впервые рассматривается как поэтическая система, которая располагает рядом объективно заданных параметров, влияющих на творческие поиски авторов региона. Из этих параметров наиболее существенной представляется ситуация отдаленности от культурного центра, которую пишущий человек переживал в Сибири особенно остро и которая одновременно, соотносясь с явлением периферии семиосферы (Ю.М. Лотман), оказывала продуктивное воздействие на процесс художественных и мировоззренческих исканий. Ощущение отдаленности, воздействуя, подобно некоему силовому полю, на авторское самосознание, заставляло писателя вырабатывать способы самоопределения относительно Сибири (как правило, в рамках антитезы & laquo-покинуть — остаться& raquo-) и, соответственно, избирать те или иные приемы ее художественного воспроизведения (с большим или меньшим тяготением к поэтическому остра-нению).

Анализ воздействия самосознания регионального автора на структуру выходящего из-под его пера текста, выявление на этом основании особых качеств сибирской словесности как специфической региональной традиции в рамках русской литературы является основной целью предпринятого исследования. Поставленная цель подразумевает решение ряда конкретных задач, продиктованных как отбором репрезентативного для исследования материала, так и методом его изучения:

1) Проанализировать семиотические параметры Сибири как историко-культурного ландшафта-

2) Выявить специфику взаимодействия формирующейся региональной словесности Сибири с традицией центра-

3) Рассмотреть формирование первых эстетических концепций литературы края в 10−30-е гг. XIX века (П.А. Словцов) —

4) Изучить журналы Г. И. Спасского & laquo-Сибирский вестник& raquo- и & laquo-Азиатский вестник& raquo- (1818−1827) в аспекте поэтики сибирской темы в литературе эпохи романтизма-

5) Исследовать сюжетосложение и жанровую природу первых образцов региональной беллетристики — романов И. Т. Калашникова 30-х гг. XIX в. -

6) Выявить особенности областнической концепции автора и героя (литературно-критическое наследие Г. Н. Потанина и Н.М. Ядринцева) —

7) Реконструировать & laquo-биографический текст& raquo- областнической культуры второй половины XIX в. и определить его влияние на художественные эксперименты областников-

8) Исследовать становление жанров повести и романа в литературе Сибири 1900−1910-х гг. XX в.

Традиция изучения литературы Сибири знает несколько этапов.

В 1929 г. Георгий Федотов, осмысливая трагический опыт русской истории начала XX столетия, с тревогой писал: & laquo-. Никто не станет отрицать угрожающего значения сепаратизмов, раздирающих тело России. За одиннадцать лет революции зародились, развились, окрепли десятки национальных сознаний в ее расслабевшем теле. <. > С Дальнего Востока наступает Япония, вскоре начнет наступать Китай. И тут-то мы с ужасом узнаем, что сибиряки, чистокровные великороссы-сибиряки, тоже имеют зуб против России, тоже мечтают о Сибирской Республике — легкой добыче Японии& raquo-1. Характерна в словах замечательного русского философа и историка, указавшего в своей статье на целый ряд сценариев возможной дезинтеграции страны, эта интонация удивления и недоумения при встрече со странным примером сепаратизма & laquo-чистокровных великороссов& raquo-, разительно отличающимся от десятков традиционных национальных исканий независимости. В 10-е годы XX в. идея сибирской самостоятельности обрела всероссийскую известность во второй раз: в середине 60-х годов предыдущего столетия она уже спровоцировала громкий уголовный процесс2. Очевидно, что политическая тенденция, проявившая себя дважды в течение пятидесяти лет, имела не только социальные основания3, но была каким-то образом связана с культурой, мировоззрением сибирской интеллигенции, в среде которой создава

1 Федотов Г. Будет ли существовать Россия? // Россия и Европа: Опыт соборного анализа. М., 1992. С. 249.

2 См.: Дело об отделении Сибири от России / Публ. А. Т. Топчия, Р.А. Топчия- Сост. Н. В. Серебренников. Томск, 2002.

3 О революционных перипетиях в Сибири 1917 — начала 20-х гг. см. работу: Перейра Н.Г. О. Сибирь: политика и общество в гражданской войне. М., 1996. Ей предшествовала специальная статья автора: Pereira N.G.O. Regional Consciousness in Siberia before and after October 1917 // Canadian Slavonic Papers. 1988. Vol. XXX. № 1. P. 112−133. лись и функционировали какие-то тексты, причем не обязательно только написанные на злобу дня прокламации и прочие агитационные материалы.

Формирование на крайнем восточном рубеже империи интеллигентского сообщества, одной гранью деятельности которого стал пресловутый сепаратизм, не могло проходить в стороне от становления литературной традиции, в контексте которой вырабатывалась специфическая картина мира образованного русского человека, оказавшегося или даже родившегося посреди этой & laquo-отдаленнейшей страны нашего Отечества& raquo-, как выразился о Сибири в начале XIX в. долго живший в ней поэт, член Вольного общества любителей словесности, наук и художеств В.В. Дмитриев4. О возможности такой литературы читателю могли сказать еще средневековые сибирские летописи, созданные в XVII в., одну из которых, принадлежащую перу С. У. Ремезова, широко использовал Герард Фридрих Миллер при написании фундаментальной & laquo-Истории Сибири& raquo- (1750), а другую — Строгановскую — Н. М. Карамзин, сделавший ее основой своего рассказа о Ермаке в IX томе & laquo-Истории государства Российского& raquo- (1821).

В скором времени вопрос о региональной словесности Сибири приобрел самостоятельное значение. Немецкий критик и писатель Генрих Кениг в своей книге & laquo-Литературные картины России& raquo- (1837), известной в русском переводе как & laquo-Очерки русской литературы& raquo-, отметив, что & laquo-образующаяся. сибирская литература не будет, разумеется, иметь собственного, отличного характера& raquo-, указал: & laquo-Она будет иметь такое же положение и такое же отношение к российской литературе, как англо-американская к английской& raquo-5. Таким образом, впервые после Г. Ф. Миллера и Н. М. Карамзина, использовавших древнерусские хроники похода Ермака в своих целях, была предпринята попытка теоретически обосновать возможность зарождения сибирского литературного регионализма, наметить его перспективы. Принципиально важно при этом, что работа Г. Кени-га родилась в сотрудничестве с & laquo-любомудром»- H.A. Мельгуновым, который, судя по всему, подсказал своему собеседнику некоторые ключевые положения его книги, например, что & laquo-к многоразличным элементам русской натуры и русской жизни. принадлежат еще провинциальные элементы <. >: русско-немецкий,

4 Дмитриев В. В. Картина Сибири// Сибирский вестник. 1818. 4.1. С. 1.

5 Кениг Г. Очерки русской литературы. СПб., 1862. С. 220. сибирский и малороссийский& raquo-6, что язык сибиряков & laquo-во многих оборотах отступает от русского. У них есть свои поэты, произведения которых, обращаясь в рукописях, неизвестны в России& raquo-7 и т. д. Следовательно, концепция литературной самобытности Сибири родилась в самой России, причем под пером объективных наблюдателей, а отнюдь не теоретиков областной обособленности.

Во второй половине XIX столетия благодаря деятельности областнически настроенной интеллигенции идея сибирской словесности обрела несколько более рельефный вид. Основной проблемой писательского сообщества востока России на протяжении XVIII — первой половины XIX вв. была разрозненность культурных усилий отдельных энтузиастов и, как следствие, атомизация литературного процесса, который в территориальном отношении локализировался в рамках небольших & laquo-культурных гнезд& raquo-, а в хронологическом — напоминал последовательность спорадических взлетов, после которых следовали годы, а то и десятилетия литературной немоты. Ситуация эта разительно отличалась от занявшего более чем столетие древнерусского периода развития областной литературы, в течение которого между основными памятниками традиции имелась очевидная текстологическая связь и преемственность на уровне поэтики и авторского мировоззрения. Позднее линия этой преемственности прервалась, литературная работа стала уделом одиночек, а Сибирь, начав расцениваться как культурная пустыня, добавила к своему мифологизированному образу еще один малоприятный оттенок.

Идеологи областнического движения Г. Н. Потанин и Н. М. Ядринцев осознавали эту специфическую черту истории региональной литературы и общественной жизни в целом. Ставя проблему специфики Сибири как особого пространства в составе Российской империи, они закономерно должны были рассматривать культуру края как типологически целостное явление. Демонстрируя свое отличное знание ассоциирующихся с Сибирью текстов от летописей и исторических песен, посвященных Ермаку, до творчества полузабытых поэтов недавнего прошлого, давая авторам этих текстов меткие характеристики, област

6 Там же. С. 119.

7 Там же. С. 218. В специальной статье о книге Г. Кенига М. К. Азадовский отметил также влияние на немецкого критика со стороны H.A. Полевого, автора & laquo-сибирских»- статей журнала & laquo-Московский телеграф& raquo-. Азадовский М. К. Сибирская литература. К истории постановки вопроса // Сибирский литературно-краеведческий сборник. Иркутск, 1928. С. 13. ники, по сути, конструировали историко-литературный процесс Сибири в его целостности, устанавливая взаимосвязи между этапами становления словесности края. Относительно самого областничества писатели XVIII — первой половины XIX вв. были, как известно, разделены на & laquo-предтеч»-, в составе которых оказались, например, П. А. Словцов и П. П. Ершов, и & laquo-антагонистов»-, в число которых попал, скажем, П. П. Сумароков со своими пионерскими журнальными проектами 90-х гг. XVIII в. Итак, в течение примерно полустолетия концепции литературы Сибири прошли путь от введения в читательский и научный оборот памятников истории края, замечаний об особенностях его культурной среды до выработки первых представлений о региональном литературном процессе.

Следующим этапом изучения сибирской областной словесности закономерно должно было стать исследование ее поэтики. Однако здесь литературная критика и филологическая наука начала XX в. (именно в это время вопросы поо этики областных текстов были впервые поставлены) столкнулись с рядом методологических проблем. Сложившееся благодаря областникам и их предшественникам общее представление о литературном процессе в Сибири было признанием того, что развитие словесности на востоке страны возможно как таковое. Однако данное наблюдение при всей его чрезвычайной важности не давало непосредственного выхода на проблему художественной специфики и структурной организации репрезентативных текстов традиции. Более того, привнесенная Г. Н. Потаниным и Н. М. Ядринцевым в их литературно-критические построения вне-эстетическая категория областного патриотизма сама нуждалась в поэтологиче-ской интерпретации, без которой региональная словесность в соответствии с давней общенациональной привычкой подверглась бы неизбежному размежеванию по идеологическому признаку.

Отсутствие решения и даже корректной постановки вопроса о литературном областничестве осложнялось распространившимися в 10−20-е гг. в связи с рядом исторических обстоятельств вульгарно-политизированными оценками сибирской культурной среды. Удар был нанесен прежде всего по структурному

8 См.: Чужак Н. Сибирские поэты и их творчество. Иркутск, б.г.- Он же. Сибирский мотив в поэзии (От Бальдауфа до наших дней). Чита, 1922- Азадовский М. К. Из литературы об областном искусстве (1923) //Азадовский М. К. Сибирские страницы. Статьи, рецензии, письма. Иркутск, 1988. С. 273−282- Он же. Поэтика гиблого места // Сибирские огни. 1927. № 1. С. 138 158. ядру этой среды — формировавшимся в течение всего XIX столетия областническим воззрениям, никак не вписывавшимся в концепцию классовой борьбы. Изъятие наследия областников из контекста литературного развития края закономерно провинциализировало его самобытную литературную традицию, надолго превратило ее в бессистемный набор второсортных с эстетической точки зрения текстов.

К концу XX века в филологической науке сибирская словесность начала преимущественно рассматриваться в виде своеобразного зеркала, в котором отражались господствующие в культуре центра художественные направления, причем отражались со значительным опозданием. Литературе региона сообщалась задача повторять творческие решения, транслирующиеся из центра. Проблема, однако, заключается не в том, что такое понимание поэтики литературы Сибири являлось полностью ложным: компиляция, характерное для провинции отставание, воспроизведение & laquo-задов»-, безусловно, имели место. Проблема в том, что в этих чертах виделось основное содержание литературной эволюции на востоке страны. Своего предела данная тенденция достигла в советский, особенно позднесоветский период, когда она считалась наиболее приемлемой9. Однако в 20-е гг., в краткую пору расцвета краеведения, предшествовавшую идеологическому окостенению советской литературной науки, активные и интересные дискуссии имели место. К ним после ряда предварительных замечаний мы и обратимся.

Предмет настоящего исследования — русская литература Сибири XIX — начала XX вв. Несмотря на очевидность исходного понятия — & laquo-литература Сибири& raquo- - четкое осознание его границ во многом проблематично. Это обусловлено, как мы полагаем, тем, что объектом рассмотрения является традиция, инкорпорированная в многоуровневую литературную систему большей сложности (национальная литература), с которой в целом совпадает по ключевым признакам: языку, этапам эволюции и т. д., что, конечно же, существенно затрудняет выделение искомого объекта и может привести к неразличению предметов исследо

9 Показательны в этом отношении работы Ю. С. Постнова: Постнов Ю. С. Русская литература Сибири первой половины XIX в. Новосибирск, 1970. С. 11,23.- Он же. Литература Сибири как предмет исследования (статья первая) // Из истории литературы Сибири. Вып. 1. Красноярск, 1976. С. 3−13.- Он же. Литература Сибири как предмет исследования (статья вторая) // Из истории литературы Сибири. Вып.2. Красноярск, 1977. С. 3−17. вания, принадлежащих разным уровням системы. Классическим примером такого неразличения является начавшаяся в 20-е гг. полемика о том, существует ли литература Сибири как таковая со своим набором имен, исторических и поэтических закономерностей или вместо нее существует распыленная по сотням произведений & laquo-тема Сибири& raquo-, для которой безразлично авторское самоопределение в рамках антитезы региональный — нерегиональный писатель.

Вопрос об идентификации региональной словесности является принципиальным для изучения ее поэтики. Не случайно, что в свое время первая попытка классифицировать критерии выделения сибирской литературы была предпринята М. К. Азадовским как отклик на также, по существу, первое ее исследование в аспекте поэтики, проведенное Н. Чужаком-Насимовичем. В статье & laquo-Из литературы об областном искусстве& raquo- (1923) М. К. Азадовский указал на три фактора, играющих главную роль в формировании областной литературы: язык, местный колорит и региональное самосознание. Критикуя Чужака за ряд недостатков его работы, прежде всего за отсутствие определенности в толковании самого понятия & laquo-областной литературы& raquo-, & laquo-формулы»- которого у Чужака нет10, литературовед, тем не менее, тоже дистанцировался от этой проблемы, во всех трех случаях неопределенно сославшись на & laquo-писателей»-, придерживающихся того или иного мнения.

При всех недостатках книги Чужака & laquo-Сибирский мотив в поэзии& raquo-, при всей противоречивости этого критика, непримиримого противника областников и в недалеком будущем теоретика ЛЕФа, трудно оспорить его первенство в постановке вопроса о словесности края как феномене поэтики. Опорные понятия его терминологического аппарата (& laquo-сибирский мотив& raquo-, & laquo-сибирские мотивы и областничество& raquo-) до сих пор звучат неожиданно современно и с научной повестки дня не сняты. Это обстоятельство, впрочем, не в состоянии оживить концепцию критика в целом, сегодня она представляется методологически некорректной11. Чужаку свойственна тенденциозная избирательность в отношении материала анализа: явные успехи региональной прозы, очевидные к началу XX в., обойде

10 Азадовский М. К. Из литературы об областном искусстве // Азадовский М. К. Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма. С. 274. Подробный анализ книги Чужака см. в работе: Чмыхало Б. А. Молодая Сибирь: Регионализм в истории русской литературы. Красноярск, 1992. С. 165−168. ны им молчанием, а на первый план выдвинута местная поэзия — подражательная и лишенная эстетического самосознания12. Ключевое в методологии работы понятие мотива автором неправомерно (хотя и в духе времени) социологизиру-ется: & laquo-Под коренным же сибирским мотивом в поэзии мы разумеем отображение сибирских настроений, вызванных специфическими условиями правового и социального бытия. »-13 Очевидно, что даже и вне социологической заданности в понятие мотива исследователем вкладывается только смысл местного колорита, более или менее поверхностного отображения & laquo-сибирских красок& raquo-. Именно эта позиция Чужака категорически не устроила его рецензента М. К. Азадовского и была последним подвергнута справедливой критике.

Тем не менее две эти работы, совершенно различные по своим основным теоретическим положениям, с позиций сегодняшнего дня представляются единым целым: их сближает взгляд на локальную словесность как на системное явление, взгляд, решительно противостоящий традиции оценивать областную литературу только в виде некоторого набора авторских имен и ассоциирующихся с ними тщетных попыток подражать столичной классике.

Более определенно о понятии & laquo-литература Сибири& raquo- М. К. Азадовский высказался в начале 30-х гг. в своей статье для Сибирской советской энциклопедии14. В качестве важного критерия исследователем впервые была предложена идея связи автора с культурной жизнью края. Наличие такой связи позднее будет признаваться решающим фактором в идентификации писателя как регионального, а также в процессе складывания самой локальной традиции, которая в таком случае окажется совокупностью этих связей. М. К. Азадовский, впрочем, пока не придает & laquo-местному литературному движению& raquo- исключительного значения, расценивая & laquo-тему Сибири& raquo- в качестве равноправного критерия. & laquo-При изучении. краевой литературы нужно иметь в виду два основных момента, входящих в состав этого понятия: с одной стороны, как местное литературное движение- с другой — как выход местных сил в общерусскую литературу и как разработка местной (сиб.) темы в общерусской художественной литературе& raquo-15.

12 Там же. С. 166.

13 Чужак-Насимович Н. Сибирский мотив в поэзии (от Бальдауфа до наших дней). С. 61.

14 Азадовский М. К. Литература сибирская (Дореволюционный период) // Сибирская советская энциклопедия. Т. З. Новосибирск, 1932. Стб. 163.

15 Там же.

Каждая из этих граней литературного наследия Сибири, М. К. Азадовским объединявшихся, найдет впоследствии своих приверженцев: & laquo-тема»- и & laquo-деятельность местных писателей& raquo- будут полемически противопоставляться. Так, развитие идеи областной литературы как совокупности мотивов, связанных с тематическим принципом, было предложено в 1928 г. учеником М. К. Азадовского Б.И. Жеребцовым, впрочем, предложено в весьма и весьма эклектической форме. Обратимся к его программной статье & laquo-О сибирской литературной традиции. Наблюдения и заметки& raquo-16.

Задавшись вопросом, & laquo-в чем проявлялось отличие сибирской & quot-областной"- литературы от литературы общерусской, каковы были их взаимоотношения и

1 7 как отражался в сибирской литературе своеобразный & quot-местный колорит& quot-»-, исследователь вплотную приблизился к идее поэтики. Не случайно терминологический аппарат статьи Б. И. Жеребцова изобилует понятиями, навеянными методологией формализма. & laquo-. Необходимо отыскать в литературной эволюции ее внутренние, имманентные законы. »-18- & laquo-при разрешении такой задачи значительную помощь может оказать формалистический анализ. »-19- & laquo-. опять вопрос упирается в необходимость формального изучения данной литературной традиции. »-20 и т. д. Избранный аспект исследования закономерно дополняется ссылкой на & laquo-Теорию прозы& raquo- В.Б. Шкловского21.

Одновременно на работу Б. И. Жеребцова отчетливо воздействует внелите-ратурный и вообще вненаучный фактор, заставляющий специалиста дистанцироваться от сибирского областничества. Требование такого подхода открыто заявлено в предисловии к сборнику, где говорится следующее: & laquo-Не должно подлежать никакому сомнению, что. не может быть и речи о каких-либо областнических тенденциях, о воскрешении споров и понятий, имевших место в доре

99 волюционную эпоху& raquo-. Игнорирование областнической традиции заставляет автора апеллировать к тематическому критерию.

16 Жеребцов Б. О сибирской литературной традиции. Наблюдения и заметки // Сибирский литературно-краеведческий сборник. Иркутск, 1928. С. 23−50.

17 Там же. С. 23.

18 Там же. С. 24.

19 Там же.

20 Там же.

21 Там же. С. 37.

22 Сибирский литературно-краеведческий сборник. Иркутск, 1928. С. 2.

Термин & quot-сибирская литература& quot-, — пишет Б. И. Жеребцов, — можно понимать в двояком смысле: как литература о Сибири и как произведения, созданные писателями-сибиряками, хотя бы и не посвященные Сибири. Мы берем этот термин в первом значении. Под сибирской литературой в настоящей статье понимаются произведения писателей-сибиряков и не сибиряков, посвященные художественному описанию сибирского быта, природы и вообще национально-бытовых, культурных и социально-экономических особенностей Сибири. Таким образом, за основу термина & quot-сибирская областная литература& quot- берется признак & quot-краеведческий"-»-23.

Тематизм соседствует в работе Б. И. Жеребцова со сверхусложнением основной задачи. Отвергнув областническую составляющую литературы Сибири, он допускает, однако, существование, с одной стороны, & laquo-своеобразных художественных форм, сложившихся на почве своеобразного культурного развития данной области& raquo-24, с другой стороны, настаивает на том, что & laquo-как & quot-национальная"-, так и & quot-областная"- литература должны, конечно, браться в классовом разрезе — как литература господствующего в данную эпоху класса& raquo-25. В итоге в задачу работы ученый включает освещение литературы Сибири и в формальном, и в социологическом, и в краеведческом аспектах, а поиск & laquo-своеобразных художественных форм& raquo- перекликается с задачами исторической поэтики. Методологическая эклектика такого рода в целом характерна для ранних литературоведческих изысканий в области регионализма.

Научные поиски Б. И. Жеребцова были спустя несколько десятилетий продолжены Г. Ф. Кунгуровым. В своей книге & laquo-Сибирь и литература& raquo- исследователь выдвигает на первый план тематический подход. & laquo-Мы. считаем решающим не принцип выделения & quot-сибирской литературы& quot- в обособленный предмет исследования, такой литературы нет- предметом глубокого исследования должна стать проблема — Сибирь в русской художественной литературе& raquo-26. Теоретическая часть монографии Г. Ф. Кунгурова полемически заострена против готовившегося

23 Жеребцов Б. О сибирской литературной традиции. Наблюдения и заметки. С. 48. В дальнейшем Б. И. Жеребцов полностью перейдет на позиции тематизма и откажется от понятия & laquo-сибирская литература& raquo-, предпочтя ему & laquo-тему Сибири& raquo-, о чем он сообщит в письмах к М. К. Азадовскому от 7 и 24 окт. 1936 г. См.: ЛНС. Т. 1. Новосибирск, 1969. С. 256−257.

24 Жеребцов Б. О сибирской литературной традиции. Наблюдения и заметки. С. 24−25.

25 Там же. С. 25.

26 Кунгуров Г. Ф. Сибирь и литература. Изд. 2-е. Иркутск, 1975. С. 20. в течение 60−70-хх гг. обобщающего коллективного труда по истории сибирской региональной словесности. Авторы этого академического издания, появившегося в 1982 г. под названием & laquo-Очерки русской литературы Сибири& raquo-, также взяли за основу теоретические положения М. К. Азадовского, усилив идею связи автора с территорией и существенно понизив, наперекор своим предшественникам, роль тематизма.

На наш взгляд, — писали составители двухтомника в его вводной части, — литература области или края — это часть общенациональной литературы, представленная художниками, которые тесно связаны с общественной жизнью данной области и участвуют в местном литературном движении. Подобное определение, естественно, оставляет за пределами исследования то, что было написано не на основе пребывания авторов в Сибири, а на материале чужих впечатлений, как, например, многочисленные романтические поэмы о Сибири, наводнявшие русские журналы и альманахи 20-х годов XIX в., сочиненные на модную тогда сибирскую тему & quot-понаслышке"-. Таким образом, в основу данного исследования положен территориальный признак и рассматривается в нем главным образом то, что происходило в самой Сибири& raquo-. Вместе с тем авторы отдают себе отчет в ограниченных возможностях данного критерия. Очевидно, что в случае переезда писателя-сибиряка в столицу (скажем, И. Т. Калашникова, Н. М. Ядринцева эпохи & laquo-Восточного обозрения& raquo-) или интенсивной культурной работы в Сибири посланцев & laquo-центра»- (классический пример — декабристы), & laquo-территориальный признак& raquo- перестает работать. Сознавая это, авторы & laquo-Очерков»- возвращаются к отвергнутому на первых порах тематическому подходу. & laquo-В данном случае тематический принцип опять-таки позволяет выделить в творчестве общерусских художников то, что принадлежит литературе Сибири& raquo-. Таким образом, идея связи все же дополняется тематизмом, но живые впечатления побывавшего в Сибири человека отделяются от информации, полученной & laquo-понаслышке»- и на этом основании остающейся за рамками исследования.

Предлагаемая авторами & laquo-Очерков»- периодизация историко-литературного процесса в Сибири основана на уже упоминавшемся тезисе о запаздывании ли

27 Очерки русской литературы Сибири: В 2 т. Т.1. Новосибирск, 1982. С. 11.

28 Там же. С. 12. тературного развития в крае, где приходящие из столиц эстетические инновации могли сохранять актуальность уже после их исчезновения и замены другими в

29 центре.

Рассмотренные способы выделения региональной литературной традиции, предлагавшиеся специалистами 20−80-х гг. XX в., на наш взгляд, не вполне корректны, поскольку ни один из двух критериев в случае абсолютизации его значения не подкрепляется данными текстов, материалом конкретных писательских биографий. Приведем несколько примеров.

Отправившийся в 1823 г. в Санкт-Петербург будущий романист И. Т. Калашников утратил непосредственные связи с культурной средой Сибири, продолжая лишь эпистолярное общение со своим учителем П. А. Словцовым, никогда на родину не возвращался, все его зрелое творчество связано со столицей, & laquo-обстоятельства»- которой, как он признавался, & laquo-меня сделали писателем& raquo-. Вместе с тем сибирская тематика культивировалась им исключительно интенсивно, объект описания был неизменным. & laquo-Сибирь все мне любезна, и писать об ней есть мое наслаждение& raquo-30. Со временем Калашников будет стремиться побывать в Сибири и даже сожалеть о расставании с ней. & laquo-Мне чрезвычайно хотелось бы побывать в Сибири, хотя на время& raquo-31. & laquo-Мое семейство меня радует- служба теперь приятнее- но за всем тем все было бы лучше, если бы я был на родине& raquo-. Невозможность реального возвращения в Сибирь словно компенсируется возвращением литературным: на склоне лет, в 60-е гг., Калашников пишет обширные & laquo-Записки иркутского жителя& raquo-, текст мемуарного характера, важнейший источник наших знаний о культурной среде края 10−20-х гг. XIX в. Творчество Калашникова рассматривается в академическом двухтомнике, однако едва ли критерии & laquo-тесной связи& raquo- писателя & laquo-с общественной жизнью данной области& raquo-, участия & laquo-в местном литературном движении& raquo-, & laquo-территориальный признак& raquo-, заставляющий исследователя интересоваться прежде всего тем, & laquo-что происходило в самой Сибири& raquo-33, будут применимы к нему как региональному литератору. В

29 Там же. С. 13.

30 ИРЛИ. Ф. 120. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 22. Письмо к П. А. Словцову, относящееся к началу 1833 г [ 'www.gdz-mir.ru', 23 ].

31 Там же. Ед. хр. 37. Л. 34об. Письмо к П. А. Словцову от 12 марта 1839 г.

32 Там же. Ед. хр. 38. Л. Моб. Письмо к П. А. Словцову от 17 янв. 1841 г.

33 Очерки русской литературы Сибири. Т. 1. С. 11. рамках этого подхода невозможно учитывать самосознание писателя, проявляющееся не только в эпистолярных признаниях, но в поэтике его художественных текстов: в адресации их, сюжетосложении, специфике авторской позиции и т. д.

Противоположный пример — журналистская, издательская и переводческая деятельность П. П. Сумарокова в Тобольске в 1787—1801 гг. Находясь посреди одного из самых продуктивных за Уралом & laquo-культурных гнезд& raquo-, создав важнейший прецедент для всего сибирского журнального дела, будучи, следовательно, исключительно тесно связанным с той самой & laquo-общественной жизнью. области& raquo- и в полной мере соответствуя & laquo-территориальному признаку& raquo-, П. П. Сумароков в своем творчестве оказался, как известно, абсолютно чужд и сибирской теме в ее обобщенном поэтическом выражении, и конкретным реалиям окружавшей его жизни. Об этом в полной мере свидетельствуют проблематика, стилистика и состав источников его журналов & laquo-Иртыш, превращающийся в Ипокре-ну" и & laquo-Библиотека ученая, економическая, нравоучительная, историческая. »-34. Как видим, тезис о связи автора с литературным сообществом региона — принципиальный фактор идентификации его как областного писателя — не охватывает всей полноты явлений словесности края, а значит, не может применяться как единственный критерий.

Тематический подход, при всей его продуктивности в связи с популярными в последнее время исследованиями территориального & laquo-текста»-35, вообще никак не способствует выявлению историко-литературных и поэтических параметров региональной словесности. Сторонникам этой научной традиции присущ показательный нигилизм в отношении областной литературы, вспомним заявление Г. Ф. Кунгурова: & laquo-. такой литературы нет& raquo-.

Сохранявшие свою актуальность на протяжении советского периода в истории отечественной науки, дополняя друг друга, а иногда, как у М.К. Азадов

34 См.: Рак В. Д. Русские литературные сборники и периодические издания второй половины XVIII века. (Иностранные источники, состав, техника компиляции). СПб., 1998. С. 195−262.

35 См. работы, тесно связанные с нашим материалом: Абашев В. В. Пермь как текст. Пермь в русской культуре и литературе XX века. Пермь, 2000- Тюпа В. И. Мифологема Сибири: к вопросу о & laquo-сибирском тексте& raquo- русской литературы // Сибирский филологический журнал. 2002. № 1. С. 27−35- Сибирский текст в русской культуре. Сб. статей. Томск, 2002- Алтайский текст в русской культуре. Вып. 1. Барнаул, 2002- Алтайский текст в русской культуре. Вып. 2. Барнаул, 2004. ского, объединяясь, оба подхода являлись, в сущности, единственно возможными способами осмысления региональной культурной традиции в условиях, когда ее содержательное ядро — самосознание, менталитет представителей областной интеллигенции — было предано остракизму. Космополитическая установка со-циологизированного литературоведения, ориентировавшегося на выявление всюду одинаковых классовых противоречий как основного культурогенного фактора, закономерно препятствовала описанию истории региональной словесности и поэтики составляющих ее текстов. Все это, в конечном счете, приводило к экспансии механистических воззрений на литературу края как на & laquo-участок»- & laquo-общерусской»- литературы, при изучении которого & laquo-не & quot-краеведные особенности& quot- должны быть положены исследователями во главу угла, а общие, единые для всей страны, в том числе для литературы, закономерности развития& raquo-36. Продиктованное политическим давлением опасение & laquo-краеведных особенностей& raquo- делало подобные формулировки парадоксальными еще и в чисто в научном отношении: слова о единых для всей страны закономерностях литературного развития, которые рассматриваются в их региональном преломлении, еще до всякого исследования предвосхищали вывод. То, что должно быть предметом изучения, постулировалось заранее, превращая весь последующий анализ конкретного материала в тавтологию.

Связь литератора с краем и участие в культурных процессах, разворачивающихся на его территории, — критерии существенные, но все-таки факультативные. На первом плане при изучении региональной словесности должна находиться личность писателя, его самосознание, т. е. стремление ассоциировать свою деятельность с регионом, соотносить свою биографию с его исторической судьбой. Параметры авторского самосознания, этапы его становления могут быть выявлены в процессе анализа вершинных текстов традиции. Фактором, определяющим возможность развития областной литературы как целостности, является формирование & laquo-внутренней»- авторской позиции, которая противостоит складывающейся, как правило, значительно раньше системе & laquo-внешних»- воззрений, обычно предвзятых относительно данного ландшафта и мифологизирующих его.

36 Очерки русской литературы Сибири. Т.1. С. 8.

В регионалистике XX века концепция самоопределения развивалась преимущественно западным литературоведением и культурологией, избежавшими диктата вульгарно-социологических оценок. Представителями этой традиции обоснована антитеза противоположных точек зрения — «outside» и «inside», — авторских установок относительно того или иного историко-культурного ландшафта, противопоставление которых формирует структуру регионального самосознания как явления37. Различие авторских позиций предполагает прежде всего различие в поэтике описания территории. Понятно, что предвзятый взгляд путешественника будет принципиально отличаться от взгляда аборигена на свою родину (при этом ситуация внешнего наблюдения может дополнительно осложняться наличием антитезы свободного странствия или передвижения под надзором, что очень характерно именно для восприятия Сибири русским человеком, нередко попадавшим туда не по своей воле).

В отечественной науке ситуация изменилась в 90-е гг., когда интерес к lo разнообразным региональным явлениям существенно возрос. В 1992 г. появилась монография Б. А. Чмыхало, в которой проблема сибирской литературы обсуждалась в широком историческом и культурно-философском контексте. Исследователь справедливо отрицает уподобление локальной словесности местному колориту, не раз становившееся основной концепцией работ прежних лет. & laquo-. Литературный регионализм начинается там, где кончается & quot-местный колорит& quot- в обычном смысле этого понятия& raquo-39. Анализируя мировоззренческую основу областной культуры, специалист приходит к выводу о доминирующей роли авторского самоопределения и приводит этнологическую аналогию регионализму — идею субэтноса, развивавшуюся во второй половине XX в. Л. Н. Гумилевым. & laquo-. Национальная литература соотносится с региональной так, как этнос соотносится с субэтносом& raquo-40. Подобное утверждение закономерно привело

37 См., например: Relph Е. Place and Placelessness. London, 1976. P. 45−50- Steiner M., Mondale С. Region and Regionalism in the United States. A Source Book for the Humanities and Social Sciences. New York-London, 1988. P. 141−142- на сибирском материале: Diment G. Siberia as Literature // Between Heaven and Hell. The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. by G. Diment & Y. Slezkine. New York, 1993. P. 7−8.

38 Впрочем, серьезный интерес к проблеме соседствовал с характерными для начала 90-х гг. XX в. примерами конъюнктурного использования областнических идей в целях местечкового сепаратизма. См. об этом: Вуд А. Сибирский регионализм: прошлое, настоящее, будущее? // Расы и народы. Вып. 24. М., 1998. С. 203−217.

39 Чмыхало Б. А. Молодая Сибирь: Регионализм в истории русской литературы. Красноярск, 1992. С. 47. к переоценке роли областников в культурогенезе Сибири XIX — начала XX вв. И дело даже не в том, что были отброшены и без того устаревшие к 70−80-м годам XX в. политизированные оценки областничества, а в том, что в центр региональной литературной системы впервые был помещен сам духовный акт местного самосознания, столь свойственный областническому мироощущению. И если ранее, к примеру, М. К. Азадовским фактор локального самоопределения, менталитета, учитывался, но не анализировался и даже не конкретизировался, то в книге Б. А. Чмыхало его & laquo-типологообразующая»- роль рассмотрена на большом количестве примеров.

В свете предложенных Б. А. Чмыхало новых подходов к изучению литературного регионализма оказалось возможным по-новому оценить роль классической для русского регионоведения работы — книги Н. К. Пиксанова & laquo-Областные культурные гнезда& raquo- (1928)41. Н. К. Пиксанов исходил из справедливой посылки: & laquo-Подобно истории хозяйства и учреждений, и литературная русская история тоже централизована& raquo-42, центров у нее только два — Москва и Петербург, причем каждый со своими особенностями. Значит, & laquo-следует раз навсегда усвоить это различение двух столичных гнезд и приучать свою мысль применять этот принцип в историко-литературном мышлении& raquo-43. По существу, Н. К. Пиксанов предлагает исследовать специфические & laquo-московские»- и & laquo-петербургские»- черты литературных произведений, разрабатывая данный подход одновременно с Н. П. Анциферовым и предвосхищая позднейшие исследования & laquo-московского»-, & laquo-петербургского»- и других вариантов локального & laquo-текста»- русской литературы. Далее ученый предлагает & laquo-топографическую дифференциацию культуры& raquo-, основанную на идее & laquo-гнезда»-, & laquo-провести дальше и глубже — в области& raquo-44. Но в каком свете представляется Н. К. Пиксапову функционирование самого этого областного культурного гнезда? Прежде всего, задача последнего заключается в поставке созревающих местных талантов в столицу. & laquo-Все эти областные культурные гнезда. объединены тем признаком, что издавна накапливая местные культур

40 Там же. С. 65.

41 Пиксанов Н. К. Областные культурные гнезда. М-Л., 1928.

42 Там же. С. 15.

43 Там же. С. 17.

44 Там же. С. 18. ные средства, они воспитывали исподволь своих питомцев, которые потом перемещаются в столицу& raquo-45. & laquo-В изучаемом нами соотношении провинции и столицы для выходца из провинции обычен путь усвоения культуры сначала на месте,

46 потом в столице и только изредка — на Западе& raquo-.

Спору нет, подобные процессы имеют место в культуре, характеризуя взаимодействие & laquo-центра»- и & laquo-периферии»-, однако какое отношение они имеют к Сибири? В XVII в., в период зарождения культурной традиции за Уралом, мы сталкиваемся скорее с экспортом литературы из Москвы на восточные окраины Руси, процессом, напоминающим литературную трансплантацию XI в. Ядру же культуры Сибири нового времени — областничеству — свойственна как раз борьба за сохранение местных интеллектуальных сил, за предотвращение их абсентеизма- особую ценность и знаковую отмеченность обретает в период активной деятельности Г. Н. Потанина и Н. М. Ядринцева сценарий возвращения интеллигента на свою родину. Н. К. Пиксанов понимает оригинальность сибирской ситуации и специально оговаривается (не распространяя, впрочем, свою мысль),. что & laquo-областничество — это уже не фактическая наличность того или другого местного культурного запаса- это — осознанная тенденция, учет живых местных сил, стремление организовать их к дальнейшему развитию и противопоставить нивелирующему центру& raquo-47. Сибирь, следовательно, вряд ли будет соответствовать исходному пониманию культурного гнезда: ей в историко-литературном процессе принадлежит & laquo-более высокий уровень, нежели & quot-культурное гнездо& quot-»-, -пишет Б. А. Чмыхало, анализируя книгу Н.К. Пиксанова48.

Впрочем, выявление системообразующей для областной словесности роли регионального самосознания решает далеко не все проблемы. Полагаем, что едва ли возможно просто разделить связанные с Сибирью тексты на позволяющие это самосознание реконструировать и, соответственно, не позволяющие, после чего приступить к изучению первых, отбросив вторые. В какой-то мере это будет напоминать попытки прежних лет идентифицировать литературу Сибири на основании обязательной связи ее представителей с территорией Зауралья. Ста

45 Там же. С. 30.

46 Там же. С. 38.

47 Там же. С. 32.

48 Чмыхало Б. А. Молодая Сибирь: Регионализм в истории русской литературы. С. 29. новление регионального самосознания — сложный и неоднозначный процесс. Изучение его литературной составляющей порой заставляет исследователя обращаться к неожиданному, на первый взгляд, материалу, отбор которого в рамках литературного сибиреведения представляется чрезвычайно актуальной проблемой.

Так, один из разделов нашей работы будет посвящен выходившим в Санкт-Петербурге в 1818—1827 гг. журналам Г. И. Спасского & laquo-Сибирский вестник& raquo- и & laquo-Азиатский вестник& raquo-. Спасский не был уроженцем края, тем более не планировал, скажем, по примеру Панкратия Сумарокова что-либо публиковать на его территории. Более того, после прекращения издания журналов сибиреведческий интерес ученого и литератора отходит на периферию, уступая место увлечению археологией северного Причерноморья: Спасский надолго уезжает в Одессу, подобно тому, как в молодости почти на 14 лет уехал за Урал. Несмотря на & laquo-академизм»- этой биографии, в которой изучение Сибири было пусть самым важным и известным, но все-таки эпизодом ученой карьеры, деятельность Спасского необходимо рассматривать в контексте формирующейся региональной словесности. Дело в том, что издатель & laquo-Сибирского вестника& raquo- оказался еще и литератором, оставившим оригинальные природоведческие и бытописательные тексты. Кроме того, в рамках своей журналистской работы он сформировал определенную стратегию воспроизведения русского Востока, которой подчинялись все отбираемые для публикации материалы. Наконец, напечатав тексты средневековых летописей о победе над ханством Кучума, Спасский определил границы репертуара классических произведений о Сибири. Можно ли без результатов его деятельности представить себе развитие в начале XIX в. собственно сибирского краеведения, предвестника будущей & laquo-областнической тенденции& raquo-? Ответ очевиден.

Более сложным примером является литературное наследие декабристов. Действительно, в публицистике, поэзии, эпистолярии и мемуарах периода ссылки декабристам как никому из их предшественников удалось рельефно выразить амбивалентную знаковую природу Сибири, что в перспективе развития & laquo-сибирского текста& raquo- русской литературы было исключительно продуктивным достижением. Примеров таких оценок литература декабристов дает очень много. Так, замечание М. С. Лунина в его письме к сестре от 3 декабря 1839 г. знаменует низший оценочный уровень в системе образов, связанных с Сибирью — местом кары и страдания. «Л. <�������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������

�����������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������������

�������������������������������������������������������������

���������������������������������������������������������

��������������������������������������������������������������������������

��писки жены декабриста Прасковьи Егоровны Анненковой // Там же. С. 281. смертности ссыльных, любопытным образом переосмысливая давний и присущий на первых порах высказываниям самих декабристов параллелизм Сибири -пространства смерти. & laquo-Во все время нашего заключения в Чите и в Петровском заводе у нас умер один только Пестов, принадлежавший к Славянскому обществу <. > Образ нашего существования, очевидно, был причиной такой малой смертности между нами. Вообще мы подвергались несравненно менее всем тем случайностям, которым подвергаются люди наших лет, живущие на свобо-де. «53

Основная роль декабристов в сибирской жизни XIX столетия заключается в интенсивном воздействии на общественную среду и формирующуюся интеллигенцию края. Хорошо знавший ссыльных & laquo-государственных преступников& raquo- сибиряк H.A. Белоголовый вспоминал: & laquo-Истинное просвещение сделало то, что люди эти не кичились ни своим происхождением, ни превосходством образования, а, напротив, старались искренно и тесно сблизиться с окружавшей их провинциальной средой и внести в нее свет своих познаний <. > Каждый из них в отдельности и все вместе взятые, они были такими живыми образцами культуры, что естественным образом поднимали значение и достоинства ее в глазах всякого, кто с ними приходил в соприкосновение <. > Недаром же с этого именно времени, т. е. с конца 40-х годов. в иркутском обществе обнаруживается первое стремление молодежи в университеты, которое, получив тогда первый толчок, продолжало с тех пор только прогрессивно расти и развиваться& raquo-54. Именно это стало их подлинным вкладом в становление сибирской литературы и культуры в целом. Прецеденты прямого воздействия декабристов на творчество писателей-сибиряков от М. Александрова и Д. П. Давыдова до П. П. Ершова и Н.М. Ядринцева55 были в перспективе становления литературной среды Сибири

33 Записки декабриста Ивана Дмитриевича Якушкина // Там же. С. 268−269.

54 Белоголовый H.A. Из воспоминаний сибиряка о декабристах // Дум высокое стремленье. Декабристы в Сибири. Иркутск, 1975. С. 151−152.

55 Постнов Ю. С. Поэзия романтизма в литературе Сибири // Вопросы русской и советской литературы Сибири. Материалы к & laquo-истории русской литературы Сибири& raquo-. Новосибирск, 1971. С. 109- Бахаев В. Б. К вопросу о культурных связях декабристов в Бурятии // Сибирь и декабристы. Вып. 1. Иркутск, 1978. С. 83- Утков В. Г. Гражданин Тобольска. Свердловск, 1979. С. 99, 104- Шахеров В. П. Сибирь в жизни и творчестве В. И. Штейнгеля // Сибирь и декабристы. Вып. 2. Иркутск, 1981. С. 68, 76−77. чрезвычайно важны56, но непосредственных результатов, как правило, не имели. Характерный в этой связи пример — скрупулезно учитывавшиеся исследователями планы издания рукописных журналов, интересные, но микроскопические

СП по своим реальным результатам. Более заметной была краеведческая деятельность декабристов, которую М. К. Азадовский посчитал свидетельством их иссо тинной & laquo-привязанности к стране& raquo-. (Вместе с тем не следует забывать, что после амнистии 1856 г. из 19 оставшихся в живых участников событий 1825 г. Сибирь покинули 16, включая уроженца края Г. С. Батенькова.)

Прямой запрет на издание художественных сочинений, переводов и научных трудов исключил произведения декабристов из национального литературного обихода, создал барьер на пути взаимодействия с местными авторами, которое, в принципе, могло быть чрезвычайно плодотворным. Таким образом, определяющего влияния на собственно региональную словесность декабристское творчество периода сибирской ссылки не оказало, наиболее характерные тексты областной словесности 30−40-х гг., как, например, произведения П. А. Словцова, не позволяют увидеть следов воздействия декабристского мировоззрения. Отправленные после 14 декабря 1825 г. в Сибирь революционеры сыграли важную роль в повышении культурного уровня местного общества, что косвенно, безусловно, стимулировало развитие регионального самосознания, однако вызвать его к жизни напрямую не могло, становление этого самосознания проходило внутри самого общества под воздействием иных обстоятельств.

Вместе с тем сама ситуация принудительного исхода в Сибирь ярких представителей столичной общественности стала продуктивной культурной моделью для последующих этапов общенационального литературного развития. Она повлияла на формирование в русской классической традиции XIX в. устойчивой

56 Специально на эту тему см.: Канунова Ф. З. О значении эстетики писателей-декабристов в развитии литературного сознания Сибири (А. Бестужев, В. Кюхельбекер) // Критика и критики в литературном процессе Сибири XIX — XX вв. Новосибирск, 1990. С. 21−34- Она же. Общественно-литературная деятельность декабристов как фактор развития общественного и литературного сознания Сибири // Сибирь. Литература. Критика. Журналистика. Памяти Ю. С. Постнова. Новосибирск, 2002. С. 65−76.

57 Азадовский М. К. Рукописные журналы в Сибири // Азадовский М. К. Очерки литературы и культуры Сибири. Иркутск, 1947. С. 110- Паликова А. Н. Влияние декабристов на создание рукописных журналов в Восточной Сибири // Декабристы и Сибирь. Новосибирск, 1977. С. 203−208.

38 Азадовский М. К. Странички краеведческой деятельности декабристов в Сибири // В сердцах Отечества сынов. Декабристы в Сибири. Иркутск, 1975. С. 30. связи & laquo-сибирских»- реалий с сюжетом о нравственном преображении, воскресении героя59. Взаимодействие этого нового способа мифологизации русских восточных колоний с опытом их описания & laquo-изнутри»- представляется важной научной проблемой, которая нуждается в отдельно исследовании.

В заглавие данной работы включено понятие поэтики. Считаем необходимым в этой связи после замечаний о способах выделения региональной словесности в предмет научного исследования и принципах отбора материала остановиться на методологии его анализа.

Проблемы поэтики как системы & laquo-рабочих принципов какого-либо автора, и и 60 или литературной школы, или целой литературной эпохи& raquo- в рамках советского литературного сибиреведения ставились некорректно, без учета важнейших условий существования сибирской региональной литературной традиции. Действительно, если ей сразу отказывали в самобытности, то автоматически ее художественная природа становилась компилятивной относительно поэтики вершинных произведений национальной литературы. Вместе с тем очевидно, что та или иная поэтическая система (метода, жанра, авторского творчества, отдельного произведения) располагает своим структурным ядром, определяющим параметры этой системы на всех ее уровнях и тесно связанным с картиной мира, присущей данному типу культуры. Традиция отечественного литературоведения знает немало примеров успешного исследования художественных форм, обусловленных картиной мира в ее различных национальных и хронологических вариантах. В работах О. М. Фрейденберг, М. М. Бахтина, Д. С. Лихачева, Ю. М. Лотмана, С. С. Аверинцева, Ю. В. Манна и др. анализ структурной организации произведений одновременно позволяет приблизиться к фундаментальным категориям культуры в целом61.

Исследователь, изучающий русскую литературу Сибири, должен понимать, что художественная природа большинства текстов, появлявшихся на далекой

59 См.: Лотман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа XIX столетия // Лотман Ю. М. О русской литературе. СПб., 1997. С. 724−725.

60 Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977. С. 3.

61 Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977- Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. Изд. 4-е. М., 1979- Он же. Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. 2-е изд. М., 1990- Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 2-е изд. Л., 1971- Лотман Ю. М. Лекции по структуральной поэтике // Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 17−245- Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. М., 1976- Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1936. восточной окраине государства, связана с самосознанием, которое рядом своих черт отличалось от самосознания человека, воспитанного в географическом центре национального культурного ареала. Деятельности писателя, отчетливо сознававшего свою отдаленность от столиц русской культуры, находившегося в постоянном контакте с маргинальными мирами североазиатских аборигенов и высланных из метрополии преступников, едва ли могла сопутствовать разработка эффектных эстетических доктрин, однако ее могла сопровождать интенсивная рефлексия о собственном я, о перспективах интеллектуальной работы как таковой. Недостаток эстетического контекста, синкретизм форм ранней сибирской литературы, совмещавшей художественность с наукообразием, природопи-санием, а позднее — идеологией, заставляет исследователя обратить самое пристальное внимание на структуру текста. При анализе образцов региональной словесности, часть которых еще не кристаллизовалась как собственной литературные произведения (скажем, тексты П. А. Словцова или проект романа Г. Н. Потанина и Н. М. Ядринцева & laquo-Тайжане»-), уместно восприятие их как явлений своеобразной & laquo-смысловой среды& raquo-. Эта последняя, включая в себя, по словам Б. М. Гаспарова, & laquo-многоразличные & quot-обстоятельства"- - крупные и мелкие, необходимо важные или случайные, общезначимые или интимные, — так или иначе л отпечатавшиеся в данном тексте& raquo-, & laquo-пропитывает и окружает собой текст& raquo-, привносит важные компоненты в его структурную организацию. Привлечение этого материала к изучению провинциальной литературной традиции совершенно необходимо, ибо ее тексты часто так и не обретают статус самостоятельных художественных целостностей, иногда вообще только отчасти принадлежат сфере искусства и соприкасаются остальными своими гранями с примыкающими к словесности областями гуманитарной деятельности или с нерефлективной культурой, ментальностью как таковой63.

Самосознание сибирского литератора и поэтический строй выходящих из-под его пера текстов, на наш взгляд, тесно связаны и взаимообусловлены, именно поэтому на данном этапе изучения словесности Сибири мы считаем необхо

62 Гаспаров Б. М. Структура текста и культурный контекст // Гаспаров Б. М. Литературные лейтмотивы. Очерки по русской литературе XX века. М., 1994. С. 275.

63 О ментальности как антитезе идеологии, & laquo-имеющей дело с продуманными системами мысли& raquo-, см.: Гуревич А Л. Уроки Люсьена Февра// Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 517 и сл. димым поставить проблему ее поэтики. Без выявления и описания основных тенденций и параметров региональной литературы невозможно понимание специфики регионального самосознания, а также дальнейшее движение в области ^ семиотики, культурологии, социологии сибирского литературного процесса, в выявлении характера взаимосвязей, диалога провинции и центра. Обо всех этих специфических чертах явления можно говорить лишь после того, как, пользуясь удачным выражением В. Я. Проппа, явление это описано64.

В связи с этим, предваряя содержание основных разделов работы, остановимся на основном, по нашему мнению, факторе сибирского культурного регионализма и одновременно доминанте областного самосознания. На наш взгляд, это ситуация отдаленности Сибири, которая провоцирует культурно-психологический дискомфорт человека, чувствующего, как отметил Г. Н. Пота-^ нин, & laquo-что он живет не на родине того ядра русского народа, которое создало русское государство, русскую литературу, русскую политическую жизнь. »-65. Ощущение отдаленности воздействует на поведенческие модели, вырабатываемые русским человеком, живущим на территории с двойственным статусом -России в административном отношении и одновременно не России в культурном, географическом и социальном (ср. известный факт отсутствия крепостничества в Сибири). Первый способ поведения, представленный массой примеров и необычайно продуктивный с точки зрения его литературного освоения, — это сценарий абсентеизма, возвращения человека на территорию исторического ^ центра страны. Ему диаметрально противоположен второй тип поведения, связанный с попыткой ментального укоренения в & laquo-новообретенных»- землях. После похода Ермака, в период расцвета Тобольской архиепископии присвоение Сибири осмысливалось в текстах как ее конфессиональная ассимиляция, уподобление Руси66. Культура нового времени позволила выработать механизмы поиска идентичности на основе идеи оригинальности Сибири, своеобразия ее исто

64 Пропп В. Я. Морфология сказки. Изд. 2-е. М., 1969. С. 10. 65 Потанин Г. Н. Нужды Сибири // Сборник к 80-летию дня рождения Григория Николаевича

Щ Потанина. Томск, 1915. С. 58−59.

66 И много позднее в инструкциях, например, христианских миссионеров на Востоке содержалось требование сделать сибирского аборигена & laquo-русским человеком по вере, языку и образу жизни& raquo-, повлиять на него & laquo-в духе православия, самодержавия и русской народности& raquo- (Цит. по: Очерки истории книжной культуры Сибири и Дальнего Востока. Т.1. Конец XVIII — середина 90-х годов XIX века. Новосибирск, 2000. С. 77). рического статуса и даже исторической миссии (ср. упоминавшийся в самом начале & laquo-сепаратизм»-). В поведенческом отношении этот тип мироощущения предполагал & laquo-патриотическое»- служение & laquo-родине»- и пребывание на ее территории. Разумеется, данные культурно-психологические и поведенческие сценарии становились прообразами литературных сюжетов и со временем начинали непосредственно воздействовать на процесс писательского творчества, преобразовываясь из реальности социокультурной в реальность поэтическую.

Изучение литературы Сибири в данном аспекте обусловило новизну работы. Впервые литературная традиция Сибири XIX — начала XX вв. рассмотрена как целостная, закономерно развивающаяся поэтическая система, прошедшая ряд этапов — от конструирования мифопоэтического образа Сибири в комплексе произведений еще не дифференцированных на собственно областные и принадлежащие общерусской литературе к выработке первых представлений о будущей словесности (П.А. Словцов), адаптации к региональным условиям некоторых жанровых моделей литературы центра до формирования требований к писателю-сибиряку, концепции областнического романа и т. д.

1) Установлено, что в древнейших воззрениях на Зауралье присутствует целый ряд мотивов, связанных с мифопоэтической картиной мира-

2) На примере сюжета о Ермаке изучено осуществлявшееся с начала колонизации Сибири литературное взаимодействие центра и окраины-

3) В творчестве П. А. Словцова, относящемся к первой половине XIX в., выявлен синкретический сплав научно-описательной и беллетристической традиций, взаимовлияние которых характеризует специфику сибирской литературы в целом-

4) Исследована эволюция точки зрения повествователя, которая, находясь в непосредственной связи с развитием писательского самосознания, актуализируется в региональной литературной системе начиная с романов И.Т. Калашникова-

5) Описан характерный для областнического периода сибирской словесности (вторая половина XIX в.) процесс выработки ценностно отмеченной позиции & laquo-внутреннего»- наблюдателя, писателя-«патриота" —

6) Доказано, что проза начала XX в. тесно связана как с литературно-критическими воззрениями & laquo-старших»- областников, так и с жанровыми, характерологическими, сюжетными исканиями их предшественников.

Положения, выносимые на защиту.

1) В течение более чем столетия своего развития — с первых десятилетий XIX в. до 1917 г. — сибирская региональная словесность представляла собой целостную, закономерно развивавшуюся поэтическую систему-

2) Принципиальным аспектом, определившим своеобразие поэтики текстов, создававшихся на дальней периферии русского культурного мира, стало региональное самосознание, становление которого было исторически обусловленным процессом-

3) Эволюция поэтики ассоциирующихся с Сибирью произведений заключалась в формировании таких способов художественной рефлексии, в которых архаичная система воззрений на & laquo-далекие»- земли постепенно вытеснялась & laquo-внутренней»- авторской позицией, предполагавшей существенное снижение роли приемов остранения и экзотизма повествования в целом-

4) С самого начала своего развития литература Сибири находилась в состоянии продуктивного взаимодействия с традицией центра, обогатив последнюю имеющим бесспорно общенациональное значение сюжетом о Ермаке-

5) Структурным ядром сибирской региональной литературы стало оформившееся во второй половине XIX в. областничество, представители которого предложили связную концепцию литературной истории Сибири и выработали требования к региональному писательскому сообществу.

Научно-практическая значимость диссертации. Полученные в процессе исследования результаты позволят конкретизировать имеющиеся представления о территориальной локализации русской литературы, о работе механизма взаимодействия между литературным центром и периферией. Кроме того, введенные нами в научный оборот архивные материалы могут быть востребованы в эдици-онной практике — при издании и комментировании научного, художественного, публицистического и эпистолярного наследия Г. И. Спасского, И. Т. Калашникова, Г. Н. Потанина, Г. Д. Гребенщикова. Представленные в диссертации наблюдения, примеры анализа текстов могут быть использованы в лекционных курсах по истории русской литературы XIX — начала XX вв., специальных курсах по теории и истории регионализма в России.

Апробация работы. Содержание диссертации отражено в ряде докладов, прочитанных на всероссийских и международных научных конференциях: & laquo-Американский и сибирский фронтир& raquo- (Томск, ТГУ, 2001 г.), & laquo-Проблемы литературных жанров& raquo- (Томск, ТГУ, 2001 г.), & laquo-Сибирский текст в русской культуре& raquo- (Томск, ТГУ, 2002 г.), & laquo-Интерпретация художественного произведения: сюжет и мотив& raquo- (Новосибирск, СО РАН, 2003 г.), & laquo-Мир и общество в ситуации фронтира: проблемы идентичности& raquo- (Томск, 2003 г.), & laquo-Мировоззренческие реконструкции традиционного сознания в евроазиатском сообществе: стереотипы и трансформация& raquo- (Томск, ТГУ, 2003 г.), & laquo-Алтайский текст в русской культуре& raquo- (Барнаул, АТУ, 2004 г.), & laquo-Евроазиатский культурный диалог в коммуникативном пространстве языка и текста& raquo- (Томск, ТГУ, 2004 г.). Материалы диссертации использовались при разработке специального курса & laquo-Проблемы истории и поэтики литературы Сибири& raquo-, читавшегося автором в Красноярском государственном педагогическом университете в течение 1998−2002 гг. По теме диссертации опубликовано 18 работ, в числе которых монография и два учебных пособия.

Формирование русской литературной традиции в Сибири было долгим и

многотрудным нроцессом, занявшим, но меньшей мере, три столетия. Причем

возникавшие на нути становления этой традиции наузы, моменты своеобразного

& laquo-безвременья»- создавали на каждом следуюшем этане развития ощушение того,

что региональная словесность вновь только нарождается, а оныт, накоиленный

годами ранее, — не в счет. На уровне субъективных писательских оценок данное

мнение было обшенринятым. Всномним радикальные суждения областников о

забвении в Сибири & laquo-эноса Ермака& raquo-, о & laquo-бездарности»- П. Н. Сумарокова, о том, что

& laquo-сибирской литературы еше нет, она вся в будушем& raquo- и т. д. Эти воззрения, однако, нриходили в любопытное противоречие с солидным

объемом текстов, беспрестанно пополнявшимся с начала XVII столетия и к сере дине XIX в. включавшим в себя не только обычные для нровинции онусы & laquo-обык новенных талантов& raquo-, но и явления совершенно незаурядные — цикл сибирских ле тописей, творчество СУ. Ремезова, Н. Н. Ершова, П. А. Словцова. К этим явлени ям вскоре добавится в целом ряде аснектов уникальное литературно-критическое

наследие самих областников, впечатляюшее и своим объемом, и количеством по ставленных вонросов культурного развития Сибири. Объективно рассуждая, у

нас есть все основания говорить о шедшем в крае непрерывно, хотя порой в ла тентных формах, процессе накопления культурного потенциала, являвшегося за логом самосознания образованного сибиряка. Ноэтому на самом деле вовсе не

удивительно, что время от времени, как в начале XIX в. или в 1900—1910-е гг., ли тература Сибири вдруг нредставала системным явлением и нроизводила на свет

целую генерацию небезынтересных авторов. Отдаленные друг от друга во временном отношении, эти & laquo-всплески»- литера турной активности могут быть тем не менее рассмотрены в рамках единого и за кономерного процесса становления региональной словесности, а художествен ные тексты — прямые результаты этой активности — проанализированы с точки

' Теме формирования интеллектуального ресурса Сибири носвящены работы В. Г. Одинокова. См.: Одинокое В. Г. Сибирская & laquo-областническая»- критика и проблема экологии культуры //

Одиноков В.Г. Художественно-исторический опыт в поэтике русских писателей. Новосибирск,

1990. 181−196- Он же. Интеллектуальный потенциал Сибири в XIX веке: интеллигенция и

критика//Книга и литература. Сб. ст. Новосибирск, 1997. 151−157. зрения преемственности на уровне поэтики. Для этого нам потребовалось решить

ряд важных методологических задач. Естественно, что художественный уровень большинства произведений обла стной литературы ниже образцов русской классики. В советский период исследо вательская мысль находила в этой связи следующее компромиссное решение: ре гиональная литература, понимаемая как & laquo-участок»- & laquo-общерусской»-, варьировала

те же темы и художественные решения, что и традиция центра, но с существен ным опозданием. Это и было основным проявлением & laquo-местной оригинальности& raquo-. Отдаленность и & laquo-пустыпность»- Сибири словно извиняли областного литератора,

который как мог тянулся к лучшим образцам столичной словесности и желал им

в полной мере соответствовать. Прочие & laquo-краеведные особенности& raquo- не принима лись во внимание. На наш взгляд, подобный подход попросту ассимилировал ли тературную и — шире — культурную традицию Сибири, что в научном отношении

было совершенно некорректным, поскольку ее оригинальность просматривалась,

в общем, невооруженным глазом, начиная еще с первых текстов, посвященных

эпопее Ермака. Вопрос о специфике региональной литературы Сибири мог быть поставлен

верно только на основе четких представлений о семантических параметрах самой

Сибири как своеобразного ландшафта, осваиваемого Русским государством. Са мой продуктивной в семиотическом плане характеристикой этого ландшафта яв ляется, по нашему мнению, его отдаленность, рефлексия о которой представле на едва ли не в любом произведении о Сибири. Переживание отдаленности непо средственно воздействовало на литературные тексты: в их структуре актуализи ровались мотивы границы и разнообразные приемы остранения реалий данного

региона как экзотических, радикально иных. Однако по мере формирования ин теллигенции, состоявшей из уроженцев края, эти исключительно архаические

способы литературного воспроизведения региона устаревали и полемически пе реосмыслялись. Интеллигентный сибиряк начала-середины XIX в. преодолевал

ощущение отдаленности своей родины, не прибегая к идее бегства в Россию, а

вырабатывая представление о своей духовной связи с краем .^ Идентификации че ^ Данный процесс был немедленно отражен сибирской историографией. В специальном разделе

мы уже отмечали, что ученые построения П. А. Словцова 30−40-х гг. подразумевали прежде все го внимание к & laquo-внутренней»- истории края и пренебрежение сюжетами военных захватов — пре309

ловека, заброшенного & laquo-на край света& raquo-, начала противоноставляться идентифика ция & laquo-патриота»-. Так ностененно складывалось региональное самосознание, игно рировавшееся историографией и литературоведением советской норы, но на са мом деле являвшееся системообразуюшим ядром областной культуры, обш-ест венной жизни и нроявившееся, кроме того, в целом ряде нолитических акций

второй ноловины XIX — начала XX вв. При изучении областной литературы в аснекте регионального самосознания

нроблема ноэтики оказывается поставлена корректно, носкольку в случае с Си бирью менталитет человека, находящегося на дальнем рубеже & laquo-культурного»- ми ра, и способы художественного описания этого мира — явления взаимообуслов ленные. Тенденции областного самосознания, нрецеденты осмысления исторической

роли Сибири в составе России нравомерно обсуждать на материале еше древне русских намятников. Эти тенденции просматриваются в Есиповской летописи,

значительно более рельефно — в творчестве СУ. Ремезова. Однако наше внима ние преимущественно было сосредоточено на литературных текстах нового вре мени. Первые десятилетия XIX века стали периодом, когда областнические пере живания (присущие, по-видимому, коренному населению любой колониальной

территории) обрели опору в лице активно формирующейся местной интеллиген ции. Соображения об оригинальности края могли быть теперь выражены языком

современной литературы, в составе которой жанровые и стилистические находки

авторов & laquo-карамзинского»- и & laquo-пушкинского»- нериодов адаптировались к местным

культурным реалиям. Например, популярный жанр литературного путешествия

нашел в Сибири своего верного последователя в лице П. А. Словцова. Вместе с тем своеобразие областной словесности этого времени нельзя сво дить только к региональным модификациям тех или иных жанров, пониманию

сути сибирской литературы это мало что дает. Значительно важнее другое. Осмысление Зауралья на рубеже XVIII-XIX столетий ознаменовалось сочетанием

двух противоречащих друг другу культурных стратегий, взаимодействие которых

было необычайно продуктивным. В это время со стороны центра усиливается

небрежение тем более знаковое, что в современной Словцову беллетристике они были чрезвы чайно распространены. стремление экзотизировать край как подвластное России колониальное & laquo-царст во& raquo-, аналог зарубежных колоний европейских стран. В годы правления Екатери ны II Сибири дается свой герб, вводится особая монета, в Тобольске ноявляется

наместнический & laquo-трон»-. & laquo-Конечно, — писал позднее Н. М. Ядринцев, — было странно видеть, что край, все более и более заселяемый русскими, вдруг как бы

обратно назван был инородческим царством, с предоставлением особого покро вительства и даже автономии инородцам& raquo-''. Одновременно идет становление об ластнического самосознания, в рамках которого экзотизм восприятия Сибири,

вообще говоря, дезавуировался. Быть может, впервые в истории культурогенеза

русской Сибири & laquo-внешняя»- и & laquo-внутренняя»- перспективы ее оценки оказались

противопоставлены. В художественной прозе, рассматривавшейся нами на при мере романов И. Т. Калашникова, сочетание & laquo-внешней»- установки на экзотику и

& laquo-патриотических»- симпатий к Сибири, родине писателя, привело к диалогиче скому соотношению авторских точек зрения в структуре повествования, поэтика

которого включает и свойственный областнической литературной манере & laquo-крае ведческий& raquo- слой, и традиционно тенденциозные приемы семиотического остра нения Сибири как ненредсказуемого пространства хаоса, нуждающегося в регла ментации извне. Областническое начало, очень слабо влиявшее на тексты этого времени и в

той или иной степени присущее, пожалуй, произведениям одного только П.А.

Словцова, значительно более интенсивно выражалось в краеведческой деятель ности местной интеллигенции, а также в беспрецедентном для нее опыте жизне строительства. Мы показали, как в биографиях двух наиболее заметных предста вителей региональной писательской среды — П. А. Словцова и П. П. Ершова — поя вился мотив целенаправленного возвращения в Сибирь (в случае со Словцовым —

отказа от выезда из нее), предпринятого под воздействием определенного

культурного задания. Этот новаторский биографический сценарий являлся

вызовом одновременно двум традициям отчуждения: эмиграции местных

интеллектуальных сил в центр и привычке заезжих в Сибирь любопытствующих

путешественников отстраненно описывать увиденное, однозначно выводя себя за

рамки наблюдаемых явлений. ' Ядринцев Н. М. Сперанский и его реформы в Сибири // Вестник Европы. 1876. Кн. 6. 480. в историко-литературном плане данный биографический сценарий был про дуктивен как прообраз одного из ключевых сюжетов региональной прозы, В син хронном отношении он преобразовывал позицию регионального автора, лишая

ее, присущей, скажем, И. Т. Калашникову нарочитой дистанции относительно

реалий региона, деэкзотизировал авторскую установку. Спустя несколько десятилетий в литературно-критическом наследии Г. Н.

Потанина и Н. М. Ядринцева, в их художественных экспериментах эти появив шиеся в 20−30-е гг. новации будут развиты. Идея возвращения интеллигента по сле получения столичного образования в Сибирь станет в публицистике 60-х гг. этикетной. Сопровождаемая разпообразпыми комментариями, она будет связы ваться с характерной для эстетики областников идеей верности & laquo-детским впечат лениям& raquo- - залоге & laquo-правильности»- литературного пути, успеха в художественном

освещении & laquo-местных вопросов& raquo-. В свою очередь, внимание к впечатлениям дет ства выведет сибирских публицистов на психологическую проблематику, заста вит их впервые в региопальной словесности обратиться к анализу характера ге роя-«патриота». Это мы могли наблюдать на материале дошедшего до нас текста

романа & laquo-Тайжане»-, в основном принадлежащего перу Г. Н. Потанина. Паконец, не

оставлявшие патриарха сибирской иптеллигенции размышления о специфике

& laquo-областпического»- и & laquo-экстерриториальпого»- & laquo-темпераментов»- приведут его на

склоне лет к созданию интереснейшей концепции социального коллапса в России

1910-х годов, участники которого представлялись Г. П. Потанину людьми прин ципиально разных биографий. В публицистическом и эпистолярном наследии Н. М. Ядринцева будут про должены соотносящиеся с исканиями И. Т. Калашникова попытки выработать

адекватную писательскую точку зрения на действительность отдаленной колони альной периферии. Важное значение в этой связи имела заочная полемика обла стника с сибиреведческими трудами А. П. Щапова, в которых отчетливо просмат ривается предвзятая позиция внешнего наблюдателя, ориентирующегося не

столько на объективное исследование, сколько на создание стереотипа, некото рые черты которого связаны с традиционными для многих литератур приемами

описания & laquo-далеких земель& raquo-. В течение двух первых десятилетий XX в. областническая традиция в лите ратуре и публицистике Сибири достигла пика в своем развитии. По сути, ни один

более или менее крупный региональный писатель, историк, критик этого времени

не мог остаться в стороне от влияния областнических идей. 1900−1910-е гг. озна меновались созданием ряда крупных произведений областной прозы, которые

были опубликованы в столичных изданиях и сделались известными всей читаю щей нублике. В этой связи вырабатывавшаяся & laquo-старшими»- областниками уста новка на интроверсию авторских интересов, подчинение их целям & laquo-местного»-

общества пришла в неизбежное противоречие с естественным желанием выхода

вовне, преодоления региональных рамок. Процесс этот был закономерным и ис торически обусловленным: культурная среда крупнейших городов Сибири, среди

которых был один университетский город, в начале XX в. была в состоянии

обеспечить молодого амбициозного автора необходимой ему возможностью за ниматься литературной, журналистской, научной работой профессионально. & laquo-Освоив»- местные издания, такой автор естественным образом переключал свое

внимание на круг столичных писателей, с которыми стремился установить связи. Творческая биография Г. Д. Гребенщикова в этой связи очень показательна. По мере эволюции самого & laquo-писательского типа& raquo- сибиряка трансформирует ся и структура выходящего из-под его пера текста. В заключительном разделе ра боты мы проанализировали два круннейщих произведения областной нрозы этого

периода — повесть А. Е. Повоселова & laquo-Беловодье»- и первую часть романа Г. Д. Гре бенщикова & laquo-Чураевы»-, которые в принципиальных моментах своей ноэтической

организации обнаружили очевидное сходство. Метафоризация старообрядческо го образа жизни как специфически & laquo-областного»-, ностроение сюжета на основе

идеи кризиса отъединенной от внешнего мира идиллии, формирование образа ге роя-искателя, открытого любому внешнему воздействию и подвижного в хроно топическом отношении — все это свидетельствовало об интенсивном переходе

складывавшейся с начала XIX в. областнической традиции в новое качество. Впрочем, этот интересный процесс был после 1917 г. насильственно прерван. Были ли у него все-таки какие-то последствия? Возможна ли их литературовед ческая, культурологическая реконструкция? Эти вопросы связаны с научными

перспективами, которые, как кажется, открывает настоящая работа. Действительно, перед исследователем сибирского литературного региона лизма 1920-е годы предстают труднопреодолимым препятствием. Смерть Г. Н.

Потанина, гибель А. Е. Новоселова и А. В. Адрианова, эмиграция Г. Д. Гребенщи кова, М. П. Головачева, ряда других ярких представителей сибирской интелли генции, прекращение в 1919 г. журнала Вл. М, Крутовского & laquo-Сибирские записки& raquo-,

последнего издания, близкого областнической программе, невольно создают впе чатление пресечения традиции, остатки которой на родине подлежали безогово рочному искоренению, а в культуре зарубежья — ассимиляции под влиянием со предельных контекстов. Вместе с тем в советское время практически не претер пел изменений важнейший для края культурогенный фактор — семантические па раметры самой Сибири как особого ландшафта с исторически двойственным ста тусом: внутрироссийской провинции и одновременно экстерриториального по

отношению к метрополии колониального мира. Традиционная соотнесенность

Сибири с семиотическим полюсом иного позволяла противопоставлять особенно сти ее развития историческому пути, планы которого генерировались в центре. Например, актуальная в течение всей советской эпохи установка на построение

технократического общества упрочила ассоциативную связь Сибири с альтерна тивной идеей экологического эдема, последнего рубежа природной естественно сти. Рано или поздно это обстоятельство не могло не привлечь к себе внимание

непредвзятого автора, дистанцирующегося от вульгарно-социологической эсте тики советской литературы. В качестве примера приведем некоторые произведе ния В. Г. Распутина и В. П. Астафьева. Здесь, естественно, не может быть дан их

целостный анализ, в данном случае важнее всего для нас методологический ас пект. Во второй половине XX в. крупнейшие писатели, урожепцы Сибири, нахо дясь вне всякой биографической связи с ее дореволюционным прошлым, по сути,

реконструировали традиционный для региональной словесности тематический

контекст и мотивологический ряд, через столетие после областников негласно

повторив их историко-литературпую комбинацию, в рамках которой проходив шему рывками развитию литературы края сообщалась последовательность и за кономерность на основе заданного идеологического критерия. Исключительно

интересен в этом отношении цикл очерков В. Г. Распутина & laquo-Сибирь, Сибирь… »-

Генетическая взаимосвязь текстов Распутина с анализировавшейся в данной

монографии литературной традицией просматривается на нескольких уровнях. В

первую очередь это показательное цитирование (иногда скрытое) классических

работ самих областников, что должно указать читателю на свод авторитетных

для писателя источников, на его преемствепность относительно их нафоса и про блематики. Так, в главе & laquo-Иркутск»- Распутин приводит цитату из & laquo-Воспоминаний о Томской гимназии& raquo- Н. М. Ядринцева. & laquo-Абсентеизм! Какое это ужасное слово! — восклицал в прошлом веке один из лучших умов Сибири и верный ее патриот

Н.М. Ядринцев. — Разлука с родиной! (Абсентеизм и есть разлука с родиной. -

В.Р.). Какое это противоестественное чувство, недаром этот абсентеизм вызывает

досаду, причиняет боль души… »- и т. д. «* Вообще на страницах очерков ссылки

преимущественно на работы Ядринцева, а также упоминания о П. А. Словцове,

Г. Н. Потанине, А. П. Щапове, А. Е. Новоселове, являются систематическими^. Распутин со всей очевидностью пытается продемонстрировать сохраняющуюся в

новых условиях историко-культурную ценность контекста, который сам по себе,

не сформировав прямую линию последователей, превратился в реликт. Близость литературно-критическим и антропологическим построениям об ластников может носить неявный характер, оказываясь скрытой цитатой или ти пологическим соответствием (впрочем, как известно, одно не исключает друго го). & laquo-Мы с рождения впитываем в себя соли и картипы своей родины, — словно вторя специальпо анализировавшимся высказываниям Г. Н. Потанина, пишет

Распутин в очерке & laquo-Байкал»-, — они влияют на наш характер и организуют на свой

манер клетки нашего тела. Поэтому мало сказать, что они дороги нам, мы часть

их — та часть, что составляется естественной средой. В нас обязан говорить и го ворит ее древний голос& raquo-^. Характерологические наработки областников XIX сто летия удачно вписываются в почвенническую концепцию человека, предлагае мую самим Распутиным, и дополняются типовым элементом многочисленных

рассуждений о сибиряке — образом Ермака, которому посвящены первые страни цы включенного в цикл очерка & laquo-Сибирь без романтики& raquo-. «Распутин В. Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1994. 127. ' См.: Там же. Сс. 15,20,27,42, 54,67,74,147,166,167, 170,181, 188,275 и т. д. * Там же. 83. С опорой на контекст областной словесности XIX в. находят свое объясне ние важные фрагменты композиции цикла — главы & laquo-Горный Алтай& raquo- и & laquo-Русское Устье& raquo-. Рассказ об Алтае, сопровождающийся частыми апелляциями к текстам

А.Е. Новоселова, & laquo-к которому, как пишет Распутин, мне … не сдюжить, чтоб не обращаться& raquo-^, посвящен характерной для литературы Сибири теме старообрядче ства. Как мы пытались показать, ее интенсивное функционирование в региональ ной словесности и публицистике рубежа XIX—XX вв. обусловливалось стремле нием авторов выявить специфические черты особого этнографического типа —

сибиряка — носителя признаков национальной аутентичности и одновременно яр кого представителя отдаленного от исторической России & laquo-окраинного»- мира. В

этом двуедином образе, предполагающем баланс традиционного и оригинального

начал, Распутиным делается акцент все же на последнем. & laquo-Здесь, в горах, в окру жении могучей и чистой природы, среди удобрительных условий и здоровых тру дов, и человек должен был взрасти на иных дрожжах& raquo-^. Алтайские староверы,

живущие посреди нетронутой природы, обладают несокрушимым здоровьем

(& laquo-Жили и верно подолгу, силы не теряли до глубокой старости, так с румянцем на щеках и yмиpaли"^) — важная деталь выстраиваемого писателем образа экологи ческой утопии. И по сей день & laquo-самые лучшие работники — из старообрядческих семей& raquo- *''. Вместе с тем сибиряк — не только носитель оригинальных черт характера,

восходящих к общему национальному источнику, но приобретших вдали от него

неповторимые особенности, он, одновременно, как, возможно, никто другой бли зок национальным корням. Этот продуктивный тезис, выдвигавшийся самыми

разными авторами от Е.А. Авдеевой-Полевой до Н. М. Ядринцева и Г. Д. Гребен щикова, Распутин пытается доказать, живописуя в самом объемном очерке цикла

культуру и быт жителей заполярного Русского Устья. Легендарная биография

этого островка русскости на берегах Индигирки гласит, что первые насельники

этих мест покинули Московское государство в эпоху опричнины Ивана Грозного

и сохранили в первозданном виде язык и фольклор не только допетровской, но

^ Там же. с. 147. * Там же. 168. 'Тамже. 169. '& quot-Там же. 172. даже доромановской Руси. Автор осторожно дает понять, что он склонен дове рять преданию& quot-. В пользу древности русских поселений на Индигирке должны

свидетельствовать и приводимые им факты языковой архаики'^. Все это, как представляется, свидетельствует о присущей Распутину тенден ции определенным образом мифологизировать Сибирь. Труднообъяснимое нали чие на ее территории анклава, в котором сохранились нравы времен первых рус ских царей, является столь же эффективным способом мифологизации, каким не когда являлись свидетельства о зооморфном облике местных аборигенов. Если во

втором случае мы сталкиваемся с распространенной ситуацией создания стерео тина & laquo-извне»-, то в первом перед нами яркий пример & laquo-внутренней»- перспективы

наблюдения, стремления соотнести судьбу & laquo-во всех отношениях забытой Богом окраины& raquo-'^ с & laquo-большой»- историей. Равным образом, осмысливая скупые данные о Ермаке, Распутин, демонст рируя чуткость своего художественного мышления, прибегает к их наиболее

ожидаемой и адекватной с точки зрения параметров & laquo-сибирского текста& raquo- интер претации, которая пронизана мифологизмом. Писатель возражает Р. Г. Скрынни кову, убеждавшему своих читателей в непричастности Ермака к разбою. & laquo-… Едва ли есть основания обеливать Ермака в той части его биографии, которая относит ся к ватажной жизни на Волге, когда пытаются доказать, что не мог Ермак зани маться непотребным, & quot-воровским"-, ремеслом. Его соратники могли, а он — нет. <… > Трудно, кроме того, предположить, зная те времена и нравы, чтобы человек,

проведший в Диком Поле не менее двадцати лет и ставший атаманом, уберегся

бы от привычных для казацкой вольницы занятий. Как в песне: Ты прими-де. Грозный царь, ты поклон от Ермака, / Посылаю те в гостинец всю Сибирскую

страну, / Всю Сибирскую страну: дай прощенье Ермаку!& raquo-''* Для Распутина художника естественным образом привлекательнее такой Ермак — воровской

атаман, преподносящий царю в знак раскаяния далекое покорепное царство. От крыто высказывая свою позицию, писатель резюмирует: & laquo-… Было бы жаль, если бы вместо Ермака против Кучума выступил другой человек. Уж очень подходящ

& quot-Там же. с. 219−220. '^ Там же. 252−253 и ел. «Там же. 140. '& quot-Там же. 13−14. ДЛЯ этой роли (завоевания Сибири. — К.А.) именно Ермак, человек из народа,

словно бы самим народом отправленный в Сибирь и не оставленный им без сла вы& raquo- ^ ^

Приведенные примеры демонстрируют стремление В. Г. Распутина дезавуи ровать априорно приписываемое Сибири во второй половине XX в. качество

культурной безгласности, оборотной стороны ее & laquo-ресурсного»- экономического

статуса. Далекие восточные земли под его пером преображаются в пространство,

издавна связанное с национальной историей, способное, кроме того, сыграть роль

не только в судьбе государства (скажем, как источник сырья и энергии — тема,

находящаяся в центре внимания Распутина-публициста), но в национальном ха рактере. В этом смысле мотив раскаяния и реабилитации Ермака эхом откликает ся в трансформации национального типа и улучшении его качеств алтайскими

староверами. С этим же влиянием Сибири на национальный характер связан и

лейтмотив цикла: & laquo-Сибирь неминуемо чувствуют в себе даже те, кто никогда в ней не бывал и находится вдали от ее жизни и интересов& raquo-'^. Практически во всех случаях (количество примеров здесь без труда можно

было бы умножить) узловые фрагменты цикла & laquo-Сибирь, Сибирь… »- соотносятся

со знакомым автору и одновременно практически неизвестным его читателю ис торическим, публицистическим и литературным контекстом, формировавшимся

сибирской интеллигенцией прошлого. Создающийся вследствие этого эффект

преодоления & laquo-культурной дистанции& raquo- (A.M. Панченко) относительно полузабы тых литературных явлений, вероятнее всего, не являлся прямой целью В. Г. Рас путина, однако он стал закономерным результатом серьезного художественного

анализа темы, с которой связан значительный текстуальный ресурс и существен ный литературно-публицистический опыт. В обширном литературном наследии В. П. Астафьева обращает на себя вни мание произведение, родственное в жанровом аспекте распутинскому циклу —

& laquo-Последний ноклон& raquo-. Однако в отличие от Распутина Астафьев не стремится к

воскрещению и открытой экспликации традициопных для литературы Сибири

XIX в. идеологических и художественных приоритетов. Связь с региональной

" Там же. 14. '* Там же. 7. Ср.: 272,283. словесностью минувшего столетия является здесь типологической и нросматри вается прежде всего в структуре характера главного героя, каковым в & laquo-Послед нем поклоне& raquo- является бабушка нисателя Екатерина Петровна. Основным кон центом, реализующимся в архитектуре этого автобиографического образа, явля ется идея связанности с местом исконного обитания, соотносящаяся как с тради ционным для Астафьева и нисателей его генерации ночвенническим пониманием

личности, так и с культурологическими построениями XX в. — от бахтинских за мечаний о герое областнического романа до тезиса Д. С. Лихачева о необходимой

человеку & laquo-духовной оседлости& raquo-. Специально отмечающаяся Астафьевым деталь в структуре образа — извест ный нам, но художественным текстам областнической традиции географический

консерватизм в поведении персонажа. То, что он мог быть особенностью биогра фии реальной Екатерины Петровны, коренной жительницы села Овсянки, не ме няет дела, ибо особое внимание к нему со стороны автора сообщает этому нюан су личности героини характер знакового структурного элемента в новествовании. Итак, & laquo-всномнила (Екатерина Петровна. — К.А.), как один-единственный раз по кидала Овсянку — ездила в & quot-далекие гости& quot-. Отправлена она была в Минусинскую волость, на богатые хлеба и арбузы к кому-то из дальних родственников. Поела

она хлебов тех крупчаточных, арбузов да румяных яблок и затосковала, места се бе найти не может, язык нотеряла, ночами не снит, плачет об чем-то. Плюнул родственник и отнравил притчеватую дуру с попутными шютого нами вниз по Енисею. — И с тех пор заказала я себе дальну пз^гь-дорогу, — повествовала бабушка& raquo-'^. В этом выработанном для себя героиней правиле было одно исключение, впро чем, лишь подтверждающее само правило. Однажды Екатерина Петровна пред приняла-таки по-настоящему далекое путешествие — в Киево-Печерскую лавру, о

чем автор сообщил в центральном произведении цикла — собственно в & laquo-Послед нем ноклоне& raquo-. & laquo-Вдруг совсем-совсем недавно, совсем нечаянно узнаю, что не только в Минусинск и Красноярск ездила бабушка, но и на моленье в Киево 1 Q

Печерскую лавру добиралась, отчего-то назвав святое место Карпатами& raquo-. По «Астафьев В. П. Собр. соч.: В 15 т. Т. 5. Красноярск, 1997. 189−190. '* Там же. 284. ездка в & laquo-Карпаты»-, естественно, не относится к знаковому для областной культу ры явлению абсентеизма, иеред нами ситуация иаломничества, которая, отлича ясь от сценария эмиграции коренным образом, не нротивоиоставляется террито риальной интроверсии, а, скорее, дополняет ее. Любопытно отметить в этой связи, что тема поиска героем своей & laquo-локализи рованности& raquo-, разрабатывавшаяся в 60-е гг. XIX в. областниками, представлявши ми тогда демократическое и западническое крыло русского общественного дви жения, в конце XX в. будет адаптирована к традиционалистским исканиям на циональной идентичности. Идея & laquo-оседлости»-, первоначально основанная на кон цепции регионального патриотизма, спустя столетие начинает ассоциироваться с

патриотизмом национальным, подобно тому, как в это же время в сложный кон тур & laquo-русскости»- будет вписываться сама Сибирь. Полагаем, что осмысление та кого рода творческих и идеологических стратегий новейшей эпохи едва ли будет

успешным без учета литературного потенциала, формировавшегося на востоке

России в течение трех веков.

Показать Свернуть

Содержание

Глава 1. Становление сибирской областной словесности. Взаимодействие литературных систем центра и региона.

§ 1. Сибирь как историко-культурный ландшафт: фактор границы столичная& raquo- и & laquo-региональная»- позиции наблюдателя).

§ 2. Типологические и функциональные аспекты сюжета о Ермаке.

Глава 2. Поэтика литературы Сибири 10−30-х гг. XIX столетия.

§ 1. Концепции региональной литературы в научном и художественном наследии П. А. Словцова.

§ 2. & laquo-Открытие Сибири& raquo- в литературе начала XIX века. Журналы

Г. И. Спасского & laquo-Сибирский вестник& raquo- и & laquo-Азиатский вестник& raquo-.

§ 3. Романы И. Т. Калашникова как феномен сибирской беллетристики первой половины XIX века.

Глава 3. Литература Сибири второй половины XIX столетия. Формирование областнической концепции автора и героя.

§ 1. Биографический сюжет в областнической литературе и публицистике.

Истоки и структура.

§ 2. & laquo-Темперамент»- и & laquo-инстинкт»-. На пути к психологизму региональной словесности.

§ 3. «Народно-областной тип& raquo-. Н. М. Ядринцев в полемике с этнографическими изысканиями А. П. Щапова.

Глава 4. Региональная проза 1900−1910-х гг. Повесть. Роман.

§ 1. Истоки и развитие темы старообрядчества в литературе Сибири второй половины XIX — начала XX веков.

§ 2. Повесть А. Е. Новоселова & laquo-Беловодье»- в контексте областной литературной традиции.

§ 3. В преддверии & laquo-Чураевых»-.

§ 4. Роман Г. Д. Гребенщикова & laquo-Чураевы»- (1-я часть). Источники и структура сюжета. Художественное пространство.

Список литературы

1. Потанин Г. Н. Письма: В 4 т. Т.1. Иркутск, 1977. С. 27.3 Там же.

2. См.: Серебренников Н. В. Роман Потанина и Ядринцева & laquo-Тайжане»-: поиски жанра // Проблемы литературных жанров. Материалы X Международной научной конференции 15−17 окт. 2001 г. Часть 1. Томск, 2002. С. 359−362.

3. Мордовцев Д. Печать в провинции // Дело. 1875. № 9. С. 44−74- № 10. С. 1−32.

4. Особенно наглядно в этой связи включение в состав & laquo-кавказской фракции& raquo- Пушкина, Лермонтова и Марлинского, а в состав «средне-азийской» Пржевальского. См.: Мордовцев Д. Печать в провинции // Дело. 1875. № 10. С. 6,8.

5. ЛНС. T. 6, T. 7- Автобиографические беседы Г. Н. Потанина // Былое и новь (Краеведческий альманах). Томск, 1992. С. 37−49.

6. ЛНС. T.4. Новосибирск, 1979. С. 253−342.

7. Автобиография С. С. Шашкова// Восточное обозрение. 1882. №№ 27,28,30.

8. ЛНС. Т.5. Новосибирск, 1980. С. 22.

9. Ядринцев Н. М. Сибирь как колония. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1892. С. 667−668. 18 ЛНС. Т.5. С. 80−81. 19 Там же. С. 94.

10. Ср.: Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культурном контексте (К типологическому соотношению текста и личности автора) // Лотман Ю. М. О русской литературе. СПб., 1997. С. 805.

11. Потанин Г. Н. Письма: В 4 т. Т. 1. С. 97.

12. Письма М. М. Сперанского к A.A. Столыпину // Русский архив. 1869. № 11. Стб. 1979.

13. Письма графа М. М. Сперанского к его дочери // Русский архив. 1868. Стб. 1202. 37 Там же. Стб. 1211.

14. День роковой аудиенции у Александра I, после которой последовало падение Сперанского.

15. Буцинский П. Н. Сочинения: В 2 т. Т. 1. Заселение Сибири и быт ее первых насельников. Тюмень, 1999. С. 184.

16. Де ла Невиль. Любопытные и новые известия о Московии // Россия ХУ-ХУН вв. глазами иностранцев. Л., 1986. С. 523.

17. Письма М. М. Сперанского к его дочери из Сибири // Русский архив. 1868. Стб. 1683−1684.

18. Закономерны в этой связи оценки Потаниным и Ядринцевым Ершова как непосредственного, наряду со Словцовым, предтечи областников. См.: Потанин Г. Н. Областническая тенденция в Сибири. Томск, 1907. С. 3−4- ЛНС. Т.4. С. 284, 301−302.

19. Азадовский М. К. Первая глава биографии Ершова // Азадовский М. К. Очерки литературы и культуры Сибири. Иркутск, 1947. С. 160.

20. Ярославцев А. К. Петр Павлович Ершов, автор сказки «Конек-Горбунок». СПб., 1872. С. 80.

21. Ершов П. П. Сузге: Стихотворения, драматические произведения, проза, письма. Иркутск, 1984. С. 109.

22. Там же. С. 379- Коммент. С. 439.

23. См.: Азадовский М. К. Первая глава биографии Ершова. С. 159−160- Утков В. Г. Гражданин Тобольска. С. 46.

24. Потанин Г. Н. Тайжане. С. 88. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием страницы в скобках. 71 ЛНС. Т.4. С. 179.

25. Потанин Г. Н. Письма: В 4 т. Т. 1. С. 47.

26. ЛНС. Т.6. С. 102−103- Потанин Г. Н. Тайжане. С. 169.

27. ЛНС. Т.6. С. 112−113- Ср. характеристику Штейнгеля в воспоминаниях самого Ядринцева: ЛНС. ТА. С. 253−254.

28. Федоров-Омулевский И. В. Шаг за шагом. Роман, рассказы. Иркутск, 1983. С. 184.

29. Потанин Г. Н. Письма: В 4 т. Т.2. С. 176−177.

30. Потанин Г. Н. Письма: В 4 т. Т.З. С. 68−69.

31. Потанин Г. Н. Нужды Сибири // Сборник к 80-летию дня рождения Григория Николаевича Потанина. Томск, 1915. С. 79−80.

32. Потанин Г. Н. Областническая тенденция в Сибири. С. 39. 126 Там же. С. 58. 127 Там же. С. 57.

33. Щапов А. П. Историко-географические и этнологические заметки о сибирском населении // Щапов А. П. Собрание сочинений. Доп. том к изданию 1905−1908 гг. Иркутск, 1937. С. 141. Далее эта работа цитируется с указанием страницы в скобках.

34. Авдеева-Полевая Е. А. Записки и замечания о Сибири. М., 1837. С. 5. 138 Там же. С. 67. 139 Там же. С. 53−54.

35. Щапов А. П. О развитии высших человеческих чувств. Мысли сибиряка при взгляде на нравственные чувства и стремления сибирского общества // Щапов А. П. Сочинения: В 3 т. T.3. СПб., 1908. С. 606−642. Далее работа цитируется с указанием страницы в скобках.

36. Письма Н. М. Ядринцева к Г. Н. Потанину. С. 124−128.

37. Ядринцев Н. М. Сибирь как колония. С. 95.

38. Б.п. (Н.М. Ядринцев) Причины предубеждений к Сибири // Восточное обозрение. 1883. № 7. С. 2. 153 Там же. 154 Там же.

39. Добродушный сибиряк (Н.М. Ядринцев) Вдоль да по Сибири // Восточное обозрение. 1890. № 37. с. 7.

40. Б.п. (Н.М. Ядринцев) Народно-областное начало в русской жизни и истории // Восточное обозрение. 1884. № 13. С. 9.

41. Б.п. (Н.М. Ядринцев) Любовь к родине и судьба А. П. Щапова // Восточное обозрение. 1885. № 17. С. 14.

42. Письма Н. М. Ядринцева к Г. Н. Потанину из Шенкурска (1873−1874) // Потанин Г. Н. Письма: В 4 т. Т.2. С. 235. Письмо от 9 сентября 1873 г.

43. Письма Н. М. Ядринцева к Г. Н. Потанину// Сибирские записки. 1918. № 4. С. 52. 163 Там же.

44. Лихачев Д. С. Раздумья о России. СПб., 1999. С. 321.

45. Шумиловский Л. Не по плечу дерево // Жизнь Алтая. 1913. № 208. 20 сент. С. 3.

46. См. раздел & laquo-Подъем сибирской журналистики& raquo- в кн. Очерки русской литературы Сибири. Т. 1. С. 513 517.

47. Горький и Сибирь. Письма, воспоминания. Новосибирск, 1961. С. 51. Письмо Горькому от 24 мая 1912 г. 7 См.: Там же. С. 59.

48. Там же. С. 67. Письмо Горького к В. И. Анучину от 4 окт. 1912 г.

49. Подробнее об этом см.: Азадовская Л. & laquo-Сибирский сборник& raquo- 1912 года (История несостоявшегося издания)//Сибирские огни. 1971. № 10. С. 137−145.

50. Чмыхало Б. А. Молодая Сибирь: Регионализм в истории русской литературы. Красноярск, 1992. С. 128. 19 Горький и Сибирь. С. 56. 20 Там же. С. 60−61.

51. Дело об отделении Сибири от России / Публикация А. Т. Топчия, Р.А. Топчия- Сост. Н. В. Серебренников. Томск, 2002. С. 133.

52. Ядринцев Н. М. Сибирь как колония. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1892. С. 95.

53. Ядринцев Н. М. Жизнь и труды А. П. Щапова // Восточное обозрение. 1883. №№ 25, 27,31- Ядринцев Н. М. Народно-областное начало в русской жизни и истории // Восточное обозрение. 1884. №№ 9, 10, 13.

54. Ядринцев Н. М. Жизнь и труды А. П. Щапова // Восточное обозрение. 1883. № 25. С. 11.

55. Ядринцев Н. М. Народно-областное начало в русской жизни и истории // Восточное обозрение. 1884. № 13. С. 10.

56. Щапов А. П. Сочинения: В 3 т. Т.1. СПб., 1906. С. 461.

57. Ядринцев Н. М. Поездка по Западной Сибири и в горный Алтайский округ // Записки ЗападноСибирского отд. Имп. русского географического общества. Кн.2. Омск, 1880. С. 99.

58. Адрианов A.B. Раскольничьи общины в Сибири // Восточное обозрение. 1882. № 37. С. 11−15- № 38. С. 9−12.

59. Гребенщиков Г. Д. Река Уба и убинские люди // Алтайский сборник. 1912. Т. XI. С. 22.

60. См.: Гребенщиков Г. Д. Алтайская Русь//Алтайский альманах. СПб., 1914. С. 11.

61. ЛНС. Т.1. Новосибирск, 1969. С. 20.

62. Новоселов А. Е. Отчет о поездке на Алтай. У старообрядцев Алтая. С. 6.

63. Гребенщиков Г. Д. Река Уба и убинские люди. С. 67.

64. Мельников-Печерский П. И. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6. М., 1976. С. 362.

65. Костомаров Н. И. История раскола у раскольников // Вестник Европы. 1871. Кн.4. С. 497.

66. Гребенщиков Г. Д. Алтайская Русь. С. 36.

67. Примочкина Н. & laquo-Первым своим учителем считаю М. Горького& raquo-. М. Горький и Георгий Гребенщиков: к истории литературных отношений// Новое литературное обозрение. 2001. № 48. С. 149.

68. Сопоставление двух произведений см. в статье В. Правдухина, который также отдает предпочтение повести Новоселова: Правдухин В. Григорий Гребенщиков. & laquo-Чураевы»- // Сибирские огни. 1922. № 5. С. 182−183.

69. Новоселов А. Е. Беловодье. Повести, рассказы, очерки. Иркутск, 1981. С. 50. Далее это издание цитируется с указанием страницы в скобках.

70. Потанин Г. Н. Возрождение России и министерство народного просвещения. Красноярск, 1919. С. 4. 63 Там же. С. 5. 64 Там же. С. 9.

71. ГМИЛИКА. Фонд Г. Д. Гребенщикова. Ед. хр. 406/77. Л. 1−2.

72. Гребенщиков Г. Д. Отголоски сибирских окраин. Рассказы первые. Семипалатинск, 1906- Гребенщиков Г. Д. Сын народа. Драматическая поэма в пяти действиях. СПб., 1910.

73. Гусаков А. Георгий Гребенщиков. В просторах Сибири // Современник. 1913. № 5. С. 353.

74. Георгий Гребенщиков. & laquo-В просторах Сибири& raquo- // Русские записки. 1916. № 6. С. 247. 85ЛНС.Т.1.С. 22.

75. РГАЛИ. Ф. 2571. Оп. 1. Ед. хр. 121. Л. 2 об.

76. См.: Романенко А. Встречи с Толстым (Воспоминания А. Фовицкого и Г. Гребенщикова) // Вопросы литературы. 1984. № 2. С. 178−197.

77. Гребенщиков Г. Д. Сын народа. Драматическая поэма в пяти действиях. С. 55.

78. Яновский H.H. Георгий Гребенщиков в Сибири // Гребенщиков Г. Д. Чураевы. Иркутск, 1982. С. 412.

79. Гребенщиков Г. Д. & laquo-Под северным солнцем& raquo-. По поводу и о стихах Г. Вяткина // Жизнь Алтая. 1912. № 157, 15 июля. С. 4.

80. Гребенщиков направлялся в Иркутск.

81. ИРЛИ. Ф. 163. Оп. 2. Ед. хр. 160. Л. 4.

82. РГАЛИ. Ф. 381. Оп. 1. Ед. хр. 77. Л. 11−11об. Впрочем, писатель пошел все-таки навстречу Вл. М. Крутовскому: во второй книжке журнала за 1916 год была напечатана повесть Гребенщкова & laquo-Круг на болоте& raquo- (Сибирские записки. 1916. № 2. С. 3−26).

83. Левинсон А. Очерки литературной жизни. Три романа // Последние новости. 1922. № 550, 31 янв. С. 2.

84. Якушев И. А. Г. Д. Гребенщиков // Славянская книга. 1926. № 3. С. 170.

85. Слоним М. Григорий Гребенщиков. & laquo-Родник в пустыне& raquo- //Воля России. 1923. № 3. С. 79.

86. Б. Ар. Гребенщиков Г. & laquo-Чураевы»- //Новости литературы. 1922. № 1. С. 54.

87. Алексеев Г. Георгий Гребенщиков. & laquo-Чураевы»-. & laquo-Путь человеческий& raquo- // Новая русская книга. 1922. № 9. С. 14.

88. Савченко И. Чураевская Русь // Зарница. 1926. № 11. С. 4.

89. Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. С. 377.

90. Гребенщиков Г. Д. Чураевы. С. 14. Далее это издание цитируется в тексте с указанием страницы в скобках.

91. Казаркин А. П. Сибирская областная эпопея // Сибирский текст в русской культуре. Томск, 2002. С. 67 и сл.

92. Царегородцева С. С. Роман Г. Д. Гребенщикова & laquo-Чураевы»-: от замысла к воплощению // Сибирский текст в русской культуре. С. 54−55.

93. Царегородцева С. С. Роман Г. Д. Гребенщикова & laquo-Чураевы»-: от замысла к воплощению. С. 56, 57.

94. Романенко А. Встречи с Толстым (Воспоминания А. Фовицкого и Г. Гребенщикова). С. 191.

95. Колосов Е. Сибирское областничество и русский марксизм // Сибирские записки. 1916. № 4. С. 165.

96. Гребенщиков Г. Д. В просторах Сибири. Т.2. С. 252.

97. Топоров В. Н. Петербург и & laquo-Петербургский текст& raquo- русской литературы (Введение в тему) // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. Вып. 664. С. 11.

98. Кадашев В. Георгий Гребенщиков. & laquo-Чураевы»- // Руль. 1922. № 494, 16 июля, С. 9.

99. Алексеев Г. Георгий Гребенщиков. & laquo-Чураевы»-. & laquo-Путь человеческий& raquo- // Новая русская книга. 1922. № 9. С. 14.

100. Гребенщиков Г. Д. Письма к друзьям. С. 163.

101. См.: Повести о начале Москвы / Иссл. и подг. текстов М. А. Салминой. M-JI., 1964.

102. Гребенщиков Г. Д. Радонега. Сказание о неугасимом свете. Southbury, Conn., 1938. С. 55.

103. Ветловская В. Е. Творчество Достоевского в свете литературных и фольклорных параллелей. «Строительнаяжертва"//Миф-Фольклор-Литература. Л., 1978. С. 81−113.

104. Ключевский В. О. Собр. соч.: В 9 т. М., 1987−1990. Т. 9. С. 439.

105. Распутин В. Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1994. С. 127.

106. А. П. Щапов в Иркутске. (Неизданные материалы). Иркутск, 1938.- 103 с.

107. Авдеева-Полевая Е. А. Записки и замечания о Сибири. М., 1837. — 156 с.

108. Азиатский вестник, издаваемый Григорием Спасским. СПб., 1825−1827.

109. Белоголовый H.A. Из воспоминаний сибиряка о декабристах // Дум высокое стремленье. Декабристы в Сибири. Иркутск, 1975. С. 127−170.

110. Бунин И. А. и Гребенщиков Г. Д. Переписка / Вступ. ст., публикация и ком-мент. В. А. Росова // С двух берегов. Русская литература XX в. в России и за рубежом. М., 2002. С. 220−276.

111. Восточная Сибирь в ранней художественной прозе / Сост. A.B. Гуревич. Иркутск, 1938. — 135 с.

112. Восточное обозрение. СПб. Иркутск, 1882−1892.

113. Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. — 430 с.

114. Гоздаво-Голомбиевский A.A. Из Сибирских актов. О Демьяне Многогрешном. О диких людях чюлюгдеях // Чтения в Имп. Обществе истории и древностей Российских при Московском университете. 1888. Кн.1. Отд. III. С. 3−4 второй пагинации.

115. Горький и Сибирь. Письма, воспоминания. Новосибирск, 1961. -464 с.

116. Гребенщиков Г. Д. Алтайская Русь историко-этнографический очерк // Алтайский альманах. СПб., 1914. С. 1−37.

117. Гребенщиков Г. Д. В просторах Сибири. СПб., 1913. — 283 с.

118. Гребенщиков Г. Д. В просторах Сибири. Пг., 1915. — 291 с.

119. Гребенщиков Г. Д. Письма к Г. Н. Потанину (1911−1917) / Публикация и комментарий Т. Г. Черняевой и В. К. Корниенко // Краеведческие записки. Вып. 3. -Барнаул, 1999. С. 149−180.

120. Гребенщиков Г. Д. Письма к друзьям / Публикация Т. Г. Черняевой, примечания В.К. Корниенко//Барнаул. 1995. № 4. С. 151−175.

121. Гребенщиков Г. Д. Река Уба и убинские люди // Алтайский сборник. T. XI. -Барнаул, 1912. С. 1−80. 17

Заполнить форму текущей работой